Были сражены, но уже пулеметной очередью, еще два красноармейца и теперь лежали рядом с Поповым: они подбежали к нему, чтобы вынести его тело из-под огня; сделали это уже другие солдаты, когда наша артиллерия и «катюши» обрушили свои залпы на немцев, заставив их замолчать.

О гибели Попова с непостижимой быстротой узнала вся дивизия. А я, по старой привязанности, вообще находился в своем бывшем полку, и гибель Игната Федоровича, моего любимого командира, по сути, произошла на моих глазах. Какое-то время врачи не пускали меня в хату, куда бойцы внесли мертвого командира полка, не пускали не только меня, но и других, сделав исключение лишь для майора Воронцова, замполита. И когда, часом позже, оказался в хате и я, то увидел Попова на раскладушке.

Примостившись у его изголовья, сидел плачущий, обливающийся молчаливыми слезами огненноволосый майор Воронцов. При этом руки его были заняты работой, от которой мне стало не по себе: Воронцов окунал в мыльную баночку помазок и продолжал брить щеки и подбородок на еще более прекрасном, чем у живого, лице своего друга. Я впервые видел такое, чтобы человек был мертв, а волосы на его щеках и подбородке продолжали еще расти...

Семен Воронцов плакал и, конечно же, не знал, что и его самого, ровно через год, в начале марта 1945 года, на берегу Грона, под Братислайой, подстережет вражеская пуля, и окажется он в одной братской могиле в маленьком словацком городке Зволене с теми, с кем пришел сюда от самого аж Сталинграда.

У гроба Игната Попова, еще не опущенного в свежевырытую яму, я прочитал стихотворение, то самое, которое найдено было санитарами в кармане убитого солдата. Я читал с большими паузами, потому что во рту воспалилось от волнения. Но я читал:

Я читал, а напротив, по ту сторону могилы, стоял Анатолий Иванович Лосев, и в больших черных его глазах тоже накапливались слезы и, наполнившись до краев, медленно, не смахиваемые ладонью, ползли по щекам, почему-то не бритым.

Под стихотворением указана дата: 27 марта 1944 года. Мне рассказывали потом, что его автор лежал в глубокой и сырой борозде в курящейся паром черноземной украинской степи, сразу же за Южным Бугом, чуть выше города Первомайска. Санитары повернули его лицом вверх будто для того только, чтобы он в последний раз посмотрел в ясное по-весеннему, родное небо. Посмотрел широко раскрытыми, но уже ничего не видящими глазами. Документов у солдата в карманах не оказалось, так что трудно было установить его имя. Листок же, вырванный, очевидно, в какой-то хате из ученической тетрадки, был не подписан. На нем – приведенное выше стихотворение.

Не помню, по чьему предложению – может быть, Воронцова, – но только похоронили того безвестного солдата в Семеновке рядом с могилой Игната Попова.