Если у нее не хватит смелости жить искренне, признавшись в своей любви Грегори, каковы бы ни были последствия, значит, поездка в Париж – просто побег.

Она лучше. Много лучше.

Парадная дверь дома широко распахнулась, и из нее высыпала группка людей, все смеялись и болтали.

Какая досада. Как это некстати. Вероятно, признаваться кому-то в любви под деревом всего в каких-нибудь двадцати шагах от чьего-то дома, особенно в разгар приема гостей, не слишком удачная затея.

Пиппа не могла не повернуться и не посмотреть, из-за чего весь этот шум, поскольку это происходило всего в нескольких шагах. Грегори тоже.

Оценка ситуации. Это главное в хорошем солдате.

Там были лорд и леди Тарстон, оба веселые; леди Дамара с надутыми губами, хотя ее окружали несколько дам, которые трещали как сороки, и какие-то джентльмены, которых Пиппа еще не видела. Она предположила, что один или два из них, возможно, тоже архитекторы.

Лорд Марбери вышел из дома следующим, радостно кудахча о чем-то, а потом…

Пиппа резко втянула воздух.

Боже милостивый, это же…

И их ребенок, точная копия Грегори, с черными волосиками и яркими голубыми глазками.

– Сюрприз! – прощебетала леди Тарстон, обращаясь к Грегори. – Приехали ваши старые друзья!

– Со своим малышом, – подхватил лорд Тарстон, вторя энтузиазму своей супруги.

Грегори знал об их пристрастии собирать в своем доме забавный состав гостей, но это уже не смешно…

Однако времени на то, чтобы рассердиться, у него не было. Сердце билось так быстро, что он с трудом мог дышать, ибо младенец на руках у Элизы был так похож на него, что он не мог не задаться вопросом: не его ли это ребенок?

Могло ли то их короткое соитие иметь такие последствия?

Ну конечно, могло, а если это так, значит, у него сын.

Естественное изумление, которое он испытал, тут же сменилось болью настолько резкой, что она едва не согнула его пополам. Если это правда, то он потерял гораздо больше, чем Элизу и Дугала.

Горю его родителей не будет предела.

Его горю не будет предела.

Он вынужден был напомнить себе, что должен держаться прямо, со всей важностью и степенностью, которые пристало демонстрировать будущему маркизу перед лицом того, что для других было всего лишь пикантной ситуацией, но для него, вероятно, самой большой трагедией в жизни – видеть перед собой ребенка, который может быть его сыном, и не иметь возможности признать его таковым.

Грегори заставил себя дышать ровно, вынужденный притворяться спокойным и невозмутимым.

– Привет, Уэстдейл, – крикнул ему из толпы лорд Морган со счастливой улыбкой на лице.

Трус. Он чувствует себя в безопасности там, на крыльце, в окружении всех этих людей? Грегори возненавидел его больше прежнего.