И вот ее я иногда едва  не роняла - такая тяжеленная,  а когда полная, так вообще...  А тогда будто ляпачкой  взмахнула.

-  Что-й то еще такое?  - забеспокоилась печально молчавшая до сих пор женщина.

-  Мухобойка, не знаете?  У нас дома так говорят.  Палка с куском кожи, вырезанным кружком, чтобы мух бить.  Там  у нас их до черта летом.

-  Не поминай врага, на ночь глядя, - строго цыкнула  она, не меняя позы  и не отрывая от щеки подпирающий ее крепкий сухой кулачок.   Я  машинально  кивнула – нельзя, так нельзя.

-  У нас на селе тоже было дело - мужик сам грузовик приподнял, чтобы жену его  из-под него вытащили, да только поздно уже было… зря все, - вздохнула  она, а потом вспомнила еще: - И по РэнТВ про такие  случаи рассказывали, помню.

..

-  У вас тут есть телевизор? – огляделась я  внимательнее, и увидела –  на самом конце стола  у стены стоял объемный ящик старого образца, аккуратно накрытый  белой  салфеткой, обшитой  кружевом ручной работы.   Такой же любовно вышитой тряпочкой накрывала подушки, сложенные горкой, моя бабушка.  Великое дело – памятные ассоциации.  Пахнуло теплыми воспоминаниями из детства, согрело, и даже дом этот стал казаться роднее, потому что глаз подмечал многие детали из разряда знакомых.

  Наверное, все дело  в том, что баба Маня и моя бабушка были почти ровесницами.

-  Не знаю даже – как спать буду? – жаловалась я ей,  с надеждой глядя в выцветшие голубые глаза: - Не хочется подсаживаться на таблетки.   А  может,  по-ведьмовски почистите мне  память, а?  Ага! –  рассмеялась, хлопнув себя по лбу:

-  Не берите в голову, это все нервное – ночи боюсь, мыслей боюсь. Боюсь – не справлюсь, свалюсь во что-то страшное.

  Вот и подумала   – а вдруг  вы правду  сказали?  А то держусь  непонятной силой…   Почему и ночи  боюсь – думать  же стану…  дойдет до ума, пойму  не так, как сейчас, а глубинно, осознано - подохну от боли.  Не знаю,  как  объяснить… сейчас я будто за стенкой и  спасаюсь ею.  Точно что-то такое есть, потому что сама  себе удивляюсь - как  получается  просто жить после этого – ходить, дышать, говорить?  У меня же сердце должно разорваться… разорвано…  Я и вижу, и слышу, а как-то не так…  крыша едет?  Я  уже не удивлюсь, - обнимала я себя за плечи, сдерживая крупную  дрожь и едва не чакая зубами из-за  нервного возбуждения, вызванного собственным рассказом.

-   Это вечер…  особо тяжко  бывает вечерами, как солнце скрылось -  так сразу и наваливается...  Пей сегодня свою химию, а  уже завтра  посмотрим.  Я тут фельдшером  почти сорок лет проработала…  все нормально у тебя с головой,  довели просто.  Потом, если само не попустит, что-нибудь придумаем, - прозвучало очень  неожиданно и сразу отвлекло меня от трясучки, выдернуло из воспоминаний.