Наталья, его мать, отскочила от стола, полетели и разбились об пол стаканы.

– Живо сюда! Все, спать идем!

– Ну ма! Ну в Полярные Зори!

– Никуда мы не поедем! Мы тут дома!

– Ну хоть отпусти съездить…

– Это же верх, Наталь… – произнес Артем. – Там же воздух. Другой. Свежий. Тубер же…

– Тубера нет, другое есть! Чума какая-нибудь! Там вон, люди говорят, американцы! Американцам нас сдать?!

– Ты не хочешь – его отпусти. Он тут же… Сама говорила. Сколько ему?

– Ты – у меня?! – она задохнулась. – Ты сына у меня?! Ах ты гад… Не дам! Не разрешу! Кирюшку! Слышали?! Сына хочет отобрать! Американцам его! Как игрушку! И сам… И нас!

– Дура, – сказал ей Артема. – Сука.

– Катись сам в свой верх! С червяками нас сравнивать! Не пущу! Не смей! Отнимают!

– Не давай ему ребенка! Он же с припиздью, все знают! Куда он потащит его?!

– Не дадим! Это уже какой-то беспредел!

– Я с вами хочу! – заплакал Кирюха. – Я хочу на верх посмотреть!

– Да сдать его этой Ганзе, и делов, – сказал кто-то. – Пускай разберутся.

– Ну и вали! Если тебе тут с нами тяжело! Вали, предатель!

Стали отодвигаться от стола, вскакивать.

– Ну и сидите! Жрите! Жрите друг друга дальше! Пускай вами тут крутят! Как баранами! Хотите сами дохнуть – дохните! В дерьме возиться – возитесь! Свое гребаное прошлое перекапывать – давай! А дети в чем виноваты?! Детей вы зачем заживо хороните?!

– Ты сам-то баран! Сам-то продался! Никто с тобой никуда не пойдет! Куда ты нас, в ловушку завести?! Сколько тебе заплатили?! Да сдать его! Еще из-за этого говна отношения с Ганзой ломать!

– Так, хватит! – встал Сухой, прикрикнул.

– А ты за своим присмотрел бы! Вон он там, продался каким-то! Мало нас травил сколько! Мы, может, и не болели бы, если ты, сволочь, все время герметику нам не нарушал! Ты не лезь к нам, в наше! Мы сами, ясно?! Это – наш – дом!

– Тееем, я с тобой, я с вами, пожаааалста!

– Вали! Проваливай! Пока не выдали! Страдать еще за него!

Кирюхина рука нашарила Артемов указательный палец, обняла-вцепилась, но Наталья дернула – и утащила его.

Глаза у Артема потекли.

– Пап… – он оглянулся на Сухого. – Пап. А ты – что?

– Я не могу, Артем, – мертвым голосом прошелестел Сухой. – Не могу с тобой. Как я людей брошу?

Голова кружилась. Стояло булыжником в глотке сожранное.

– Да ебись оно все конем в этом вашем метро! Я за вас сдохнуть готов был, а тут и сдохнуть-то не за кого!

Смел с грохотом и лязгом со стола тарелки с человеческой свининой, опрокинул скамью.

За ним шагала – Аня; и плелся зачем-то следом Илья Степанович.

– Ты, что ли, наверх собрался? – спросил у него Артем.

– Нет. Я нет. Я тут.