Как раз здесь, на этой обширной площади-стадионе, новоделов было больше всего: трибуны, ограды, лёгкие галереи и павильоны, прилепившиеся к древней стене…

Древними были ворота, древнею была стена — и барельефно выступающая из стены фигура: здоровенный мужик с обломком меча в руке, запечатлённый в момент прыжка. Вообще-то манера изображения была самая передовая: детально высечены были только часть лица с широким выпуклым лбом, бугристое плечо, занесённая рука, колено — всё остальное угадывалось в волнах и изгибах каменной кладки. В исторические времена такой изобразительной техники не существовало и существовать не могло; значит, барельеф принадлежал к временам доисторическим, эронхайским — и предназначался не для человеческого глаза.

Перед фигурой располагалась небольшая площадка, посыпанная песком. Левее фигуры — так, что дорога к ним проходила позади трибун — зияли ворота. А правее и ближе к отряду, совсем рядом, рукой подать — возвышался спиралевидный холм, весь усаженный серебряными деревьями; на вершине же его стояло дерево кривое, обломанное и абсолютно чёрное.

— Я так понимаю, это прообраз Вавилонской башни? — сказал Армен.

— Чертовски похоже, — сказал Костя.

— Это Ирэмский сад, — сказал Шаддам, морща лоб. — Место для… медитации, концентрации… просветления… Если пользоваться приблизительными понятиями, — добавил он. — А вон те ворота — это ворота из города.

— Тогда надо найти место для привала…

Прости меня, Ньютон!

Самурай Катаоки Цунэхару пришёл в себя от плавного покачивания. Над ним было небо, подёрнутое белёсыми полосатыми облаками, и медленно плывущие лапы гигантских деревьев.

Солнце, похоже, садилось. Он пошевелился и попытался приподняться, но оказалось, что руки его крепко связаны за спиной. Но тем не менее кто-то, уловив его движения, приподнял ему голову и что-то подоткнул под плечи. Теперь Цунэхару понял, что лежит на дне лодки, запелёнатый в шкуры, и смотрит в безучастное немолодое узкое лицо человека с веслом. Лицо — наконец-то! — было нормальным, а не надоевшим европейским. Сам человек одет был в простую, без украшений и орнаментов, кожаную накидку с капюшоном.

Поняв, что пленник очнулся, человек с веслом кивнул ему.

— Япониса, — сказал он, показывая на Цунэхару палочкой для отпугивания злых духов. — Нимулана, — показал он этой же палочкой на себя. — Нимулана хороший. Япониса?

— Хороший, — сказал Цунэхару.

— Неправильный ответ! — сказал человек, уже не коверкая язык, и расхохотался.

Цунэхару задёргался, даже и не пытаясь освободиться, а чтобы показать несмирение; тогда его сзади несильно стукнули по темечку.

Многие бумеранги не возвращаются. Они выбирают свободу.