Джерри вскрикнул от удивления, но не позволил ей взять Роджера обратно; он держал сына на руках, и нянчил его, пока Мэнни не заснула; только тогда они уложили его в корзину, и вместе отстирали запачканную рубашку.

В комнате было холодно, и она обхватила себя руками за плечи.

Сейчас на ней не было ничего, кроме армейской майки Джерри — он думал, что в ней она выглядит особенно эротично — непристойно, сказал он, утверждая, что благодаря его горскому акценту это слово звучит очень грязно — эта мысль заставила ее улыбнуться. Тонкий хлопок, и правда, плотно прильнул к ее груди, и соски у нее торчали намного больше, чем это обычно бывает от холода.

Она хотела бы заползти к нему под одеяло, поближе, тоскуя по его теплу, желая сохранить его, прикасаться к нему так долго, как они только сумеют. Он должен был уйти в восемь, чтобы успеть на обратный поезд; тогда едва рассветет.

Но некий пуританской импульс самоотречения удерживал ее, заставлял ее, продрогшую и нерешительную, ждать, и бодрствовать здесь, в темноте. Ей казалось, что если она сейчас отринет себя, и свои желания, если она предложит кому-то этот отказ как жертву, это укрепит магию, поможет ей сохранить его в безопасности, и приведет его обратно.

Бог знает, что сказал бы министр об этом маленьком суеверии — ее слегка покалывающий рот искривился от насмешки над самой собой. И от сомнений.

Тем не менее, она продолжала сидеть одна, в темноте, ожидая холодного синего рассвета, который заберет его у нее.

Конец ее сомнениям положил маленький Роджер — для того ведь и созданы младенцы.

Он зашелестел в своей корзине, издавая те маленькие хрюканья пробуждения, что предвещали возмущенный рев — когда он обнаружит себя здесь, в промокших насквозь пеленках, и с пустым животом — и она поспешила через крохотную комнату к его корзине, качая тяжелой грудью, и на ходу сцеживая молоко.

Она хотела опередить его, чтобы он не разбудил Джерри — но споткнулась, задев носком ножку стула, и с треском его оттолкнула.

Последовал взрыв из простыней и постельного белья — это Джерри вскочил с громким «Черт!» перекрывшим ее собственное приглушенное «Черт побери!» — и Роджер тут же возглавил их совместное выступление криком, пронзительным, как вой сирены во время воздушного налета.

Как по часам, старая миссис Манс из соседней квартиры в негодовании ударила по тонкой стене.

Голая тень Джерри пересекла комнату, как границу. Он неистово застучал в перегородку кулаком, и та затряслась и загудела, как барабан.

Он сделал паузу, по-прежнему стоя с поднятым кулаком, и ждал. Роджер даже визжать перестал, под впечатлением от такого разгула страстей.