И этот клад лежит теперь, хранится за крепкой оградой. Михаил ощутил, как у него налились железной твердостью мускулы, словно бы он снова сжал пальцами тяжелый лом.

Бурлит, переливается впотьмах все прибывающая, полнеющая Громотуха. Что будет, если она где-нибудь близ своего устья прорвется, пробьется вниз, своей теплой водой распилит спайку наплавленного льда с берегом? Беда! Сразу намного ослабнет вся его сила.

Михаил с удовольствием вспомнил: тут, как раз вот тут, против этого места, он вместе с Герасимовым заделывал пролом. Как он тогда работал! Красиво работал! Никто не заметил, не понял этого.

А он запомнил на всю жизнь. Он никогда не сможет забыть, как туго тогда стучало у него сердце, горло сладко сдавливал жаркий ворот рубахи, а в душе звучала победная песня.

Что, если именно здесь и отыщет свой прежний, постоянный ход Громотуха? Теперь, когда сверху, с деревьев падает веселая капель, а лед рушится, тает, ничем и никак новый такой "пролом" уже не заделаешь. Ах, скорее бы двинулся наконец Читаут и стряхнул с себя ледяную кожуру! Михаилу хотелось помочь ему, нажать на него плечом.

..

Все тем же неслышным шагом, ступая по мягким коврам из брусничника и толокнянки, Михаил дошел до спуска к запруде. Вода здесь клокотала намного сильнее, чем возле устья Громотухи. С шипеньем, плеском она вырывалась из тесного шлюза, и было слышно, как постукивает где-то под напором воды слабо закрепленное бревно.

Пробивал здесь проруби он, Михаил. Тоже здорово получалось! Он прищурился, и перед глазами у него заколыхались на зеленоватой воде мелкие серебристые, похожие на рыбок, льдинки, отколотые острой пешней.

И Михаил весь как-то вытянулся и напрягся, словно опять взял ее в руки, целя, куда нанести очередной удар.

Вот тут тогда и бултыхнулась в прорубь Федосья. Окунулась только до пояса, а как будто совсем скрылась подо льдом. Будто навсегда после этого удалилась, ушла она от него. Ну и пусть! Пусть ходит далекой и недоступной.

Чего ради вообще он подумал о ней? Михаил чуть не вслух задал этот вопрос, хотя и знал - задает зря. Потому что, чем чаще приказывает себе: "и думать не следует", - тем упорнее думает о ней. Больше! Видит ее, чувствует с собой рядом, чувствует ближе, пожалуй, чем было тогда, когда он тащил ее на плечах из лесу, от Каменной пади, совершенно закоченевшую.

Ему этого никак не забыть. А она вот забыла...

По скользкой, размокшей тропе, невероятно крутой и неразличимой в темноте, Михаил скатился, сполз к самой запруде. Постоял у края, всем телом ощущая, как шевелятся, вздрагивают в ней бревна, вслушиваясь, как рвется вода из открытого полностью шлюза, и пошел к другому берегу по верху гребенки почти наугад.