— Да, ювелирный магазин дело серьезное…

— Это точно, — согласился Васька. — Чека потом весь Питер перевернула, многих блатных после этого позакрывали. Но ничего, обошлось… На верной малине с месяц отлеживались, прежде чем на заслуженный рубль водки купили.

— Ладно, — темноволосый слегка кивнул, давая понять, что вступительная часть беседы закончилась. — Вижу, что ты любишь жить на широкую ногу. Это по-нашему! Меня Константином зовут, Костя Фомич.

Васька Кот дружелюбно заулыбался:

— Слыхал… Это ведь ты артельщиков с Пыжевского переулка в прошлом месяце гоп-стопом сделал?

— Верно, моя работа, — губы темноволосого разошлись в располагающей улыбке. — Видишь, Елизавета, — посмотрел жиган на тетку, которая продолжала смотреть на гостя с недоверием, — слава обо мне до самого Питера докатилась.

Лицо мадам Трегубовой заметно подобрело. Глядя на повеселевшую женщину, нетрудно было догадаться, что хозяйка Хитровки в отсутствие Горыныча не скучает…

— Да уж вижу, — шутейно взъерошила она ладонью волосы на макушке Кости Фомича.

— Только без мокрого дела не обошлось, — как бы посетовал на брак в работе Константин. — Один артельщик заупрямился… Ну, его и пришлось ломиком успокоить.

Свое прозвище Костантин получил за привычку таскать с собой на дело ломик, который именовался в простонародье фомичом. Этим инструментом он взламывал замки, но при случае мог применить его и как оружие.

— Бывает, — безмятежно отвечал Васька Кот, как если бы речь зашла об опрокинутом стакане с чаем.

— А вот это наша хозяюшка, — с нежностью в голосе протянул Костя Фомич. — Прошу любить и жаловать, Елизавета Михайловна Трегубова собственной персоной.

— Да ладно тебе, — отмахнулась ладошкой польщенная женщина.

— Прошу прощения, — сделался серьезным Костя Фомич. — Любить ее уже есть кому, — рука жигана воровато скользнула по бедру Елизаветы и тотчас убралась восвояси. — Любить ее есть кому, а вот жаловать придется.

Мадам Трегубова смущенно хихикнула, на мгновение превратившись в несмышленую гимназистку, застигнутую строгой директрисой в табачной лавке. Наваждение продолжалось недолго, уже через минуту Елизавета Михайловна превратилась в хозяйку малины, волевую и жесткую.

— Так про какое денежное дело ты хотел с нами потолковать? — по-деловому осведомилась Трегубова.

Где-то в дальних комнатах послышалась отчетливая брань, раздался звук разбитой посуды. Наверное, шла крупная карточная игра, а стало быть, без поножовщины не обойтись. Но Трегубова сидела не шевелясь, всем своим видом давая понять, что жиганы народ взрослый и уж как-нибудь между собой разберутся.

Все стихло, как и началось, видно, громилы утихомирили строптивца.