— У дворцов пусть выставят охрану, они принадлежат мне! — объявил Хабибулла и, отвернувшись, стал наблюдать за городом.

Пятьдесят кораблей грянули пушечным залпом, — казалось, что на землю обвалилось небо. Ядра, градом полетевшие в город, в одно мгновение расщепили крепостные ворота, проломили в трех местах стену. В крепости взорвался пороховой склад, пыхнув в небо огромным огненным столбом. Пламя осветило затаившийся город, стоящую на якорях боевую эскадру и несколько десятков баркасов с янычарами, приближающихся к берегу.

Послышались удары боевых барабанов, громогласно зазвучали фанфары, и тысячи янычар с яростными криками «Алла!» устремились на приступ.

Паша Хабибулла торжествующе улыбнулся: у осажденных не оставалось ни единого шанса на спасение.

Через несколько часов все было кончено. Янычары, воодушевленные щедрой наградой, под звуки боевых барабанов легко вошли в город, подобно раскаленному кинжалу в кусок воска.

Но адмирал пришел к своему господину с плохими известиями. Такое требовало немалого мужества. Случалось, что за скверную новость паша сажал гонцов на кол.

— О, великий паша, сияние моего сердца, — напыщенно заговорил адмирал, стараясь смягчить неминуемый гнев паши. — Твоя птичка упорхнула из клетки. Дворец пуст!

Хабибулла молчал, что было скверным знаком. Лицо его не изменилось, осталось, как и прежде, бесстрастным. Паша умел владеть собой. И все-таки во всем его облике вдруг проявилось нечто диковатое, медвежье. Косолапый способен нанести смертельный удар без предупреждающего оскала или иного движения. Он просто мгновенно бьет когтистой лапой, и все! Подобное поведение было в характере паши Хабибуллы. Приказывая казнить провинившихся, он никогда не менялся в лице, а часто и вовсе пребывал в благожелательном настроении, слушая дворцовых музыкантов.

Слегка обескураженный затянувшимся молчанием господина, адмирал обреченно продолжал:

— В погоню за этой женщиной мы отправили отряд всадников… Но они сбились с пути. Скорее всего, женщина спряталась со своими слугами в одной из многочисленных пещер в горах.

Губы паши болезненно поморщились.

— Эта женщина недостойна моей любви… Жаль… Стены города разрушить и казнить каждого третьего. А ты, адмирал, за плохую новость, — голова старого служаки склонилась совсем низко, он был готов к самому худшему, — получишь от меня… горсть изумрудов.

Лицо паши не изменилось, да и голос был обыкновенный, безо всякого надрыва, словно он приказал рабу принести кувшин с водой для утреннего омовения.

— Рад служить светлейшему паше.

— Когда она найдется и вернется в город, ей будет о чем погоревать, — жестко заметил паша.

Адмирал низко поклонился, догадавшись, что был всего лишь на волосок от гибели.