Короткоствольная с массивным щитом «семидесятипятка» поймала нас в прицел, когда мы, усталые, потерявшие осторожность, переходили лощину. Спасли нас кусты, высокая трава и то, что немцы тоже припоздали. Мы уже приближались к опушке сосняка, когда взорвался первый снаряд.

— Бегом, — кричал Илюшин.

Люди припустились во всю прыть. И носильщики, тащившие Фролика, не отставали. С пятисот метров лупила по нам осколочными снарядами не слишком скорострельная пушка и стучали винтовочные выстрелы. Две трети людей втянулись в лес, когда очередной снаряд ахнул, накрыв бойца. Я на секунду приостановился.

На краю сырой дымящейся воронки лежал обрубок, а перебитую скрученную винтовку отбросило мне под ноги.

Застыл на секунду и бросился дальше, подгоняя отставших бойцов. Вломились в лес и долго бежали, слушая, как равномерно, каждые шесть-семь секунд рвутся снаряды. Потом стихло. Через пару километров присели, сворачивая из остатков табака самокрутки. Оживленно и чересчур громко переговаривались. Повезло. Про убитого как-то не вспоминали. Будь артиллеристы порасторопнее, досталось бы нам. Легко ранило еще одного бойца, а терпеливому Фролику, как ножом, располосовало осколком брючину и кожу на бедре.

Наш лекарь, Ваня Сочка, с прибаутками перевязал раны обоим пострадавшим.

Фамилию убитого никто вспомнить не мог. Сгинул парень, словно без вести пропал.

— В штабе батальона найдутся бумажки, — не очень уверенно сказал Афанасий.

А через день, как и обещал Илюшин, подстерегли мы немца.

Это случилось после полудня. Двадцать два человека, оставшиеся от некогда образцовой роты, представляли зрелище убогое. В ободранных шинелях, ватниках и гимнастерках, небритые, закопченные дымом смолистых дров, на которых мы безуспешно сушили наше обмундирование.

Зато почти все, даже раненые, имели при себе оружие. Правда, втягиваться в серьезный бой мы не могли. На руках шестеро раненых и патронов не так много.

Несмотря на строгий запрет ротного, обессилевшие бойцы выбрасывали трофеи, тяжелые штык-ножи, украдкой швыряли в кусты каски, обойму-другую казавшихся лишними патронов. Забывали, что на войне лишних патронов не бывает. Прекратили выбрасывать боеприпасы лишь после того, как разозлившийся Илюшин едва не пристрелил тыловика Степана, ходившего со мной в разведку.

У него распухла ладонь, сильно болели культяпки пальцев. Даже карабин казался ему непомерной ношей.

— Надо их встряхнуть, — выворачивая карманы, сопел Илюшин, тщетно набирая крошки табака хоть на маленькую самокрутку.

Самокрутку свернули одну на четверых, с помощью Леонтия и Ивана Сочки.

— Голодные, как собаки, ноги едва тащат, — сказал я.

— Если голодные, значит, злые, — немедленно отреагировал Илюшин. — Немцев зубами рвать будут. И жратву добудем.