Крупные капли пота на лбу, а виду, что тяжело, не показывает. Не зря его Илюшин заместителем поставил, хотя официально такой должности в роте нет. Километр — это немного. По ровному месту минут пятнадцать ходу. Но дело не в этих минутах. Фрицы наверняка оставили засады. Нарвемся, поднимется шум, и внезапного удара не получится.

— Иллюзий питать не будем, что свалимся им как снег на голову, — отрывисто говорит Илюшин. — Они готовы к нападению и с тыла, и с флангов. Наверняка дежурят снайперы или небольшие посты по два-три человека. Но много людей фрицы выставить не смогут.

Основная часть будет на скале ждать новой атаки батальона. Они нашу тактику знают, бить собственным лбом, пока не расшибем. Так что с засадами не связываться. Если сразу не прикончим, Кузьмич со своим войском добьет. Так, что ли?

Кузьмич, приглашенный на инструктаж, кивает. Кроме нагана у него автомат ППШ, а ремень еще больше сполз вниз под тяжестью запасного диска. Все оговорено. Конечно, желательно подобраться ближе и глушить фрица гранатами. Не жалеть запас, а потом бить из автоматов. Гранат у нас хватает. Штук по пять на каждого. У Джабраилова едва не десяток плюс «чуча-мама».

На полуметровой гладко обструганной палке две двухсотграммовые толовые шашки и две РГД. Связка перемотана изолентой. Ахнет крепко.

Подъем! Назад пути ни для кого нет. Кто прорвется, будет драться врукопашную. Моя первая рукопашка. Смахиваю со лба пот. Боюсь? Наверное. Но возбуждение и ненависть к гадам-фрицам сильнее.

— Колян, ты патрон в патронник ТТ загони, — советует мне Луговой. — И еще один в обойму. Девять больше, чем восемь.

Я следую совету и прячу заряженный пистолет в кобуру.

Как и предполагал Илюшин, пройти незамеченными через тыловые посты не удается.

Двое разведчиков попадают под прицельный огонь тылового охранения. Обоих прошило пулеметной трассой, раскидало по прошлогодней прелой листве дубняка. Но и немцы зевнули. Взвод Лугового вместе с Илюшиным уже бежали к основным позициям. Пулеметчиков смахнули очередями со всех сторон, потеряв еще одного бойца. Через пару минут и я увидел мелькающие фигуры среди корявых дубовых стволов, вспышки выстрелов.

Кто это крикнул? Не помню. Может, я. Бросаю одну за другой три РГД и кидаюсь на листву.

Треск ручных гранат перекрывает мощный взрыв «чучи-мамы». Сверху сыпятся сбитые осколками и взрывной волной ветки. Желтые дубовые листья пляшут в хороводе продолжающих греметь взрывов. Полминуты тишины.

Первое, что вижу, — тело нашего парторга, Ивана Мироновича Коробова. Он лежит, скрючившись, на боку. Ему всегда было холодно, он и сейчас в своей заскорузлой телогрейке. Наклоняюсь над ним. Из телогрейки на спине торчат клочья набухающей кровью ваты. В него легко было попасть, когда, встав в рост, он кидал гранаты.