– Позволить им сажать детей в тюрьму за репосты картинок?

– Не знаю, Наташ. – В Верином голосе гнев сменился усталостью. – Не вижу, как бы я могла им этого не позволить. А говорить об этом очередные правильные слова – незатейливый мазохизм, больше ничего. Или уж идти к Навальному и со всем этим по-настоящему бороться, или уезжать. На первое у меня не хватает самой обыкновенной смелости. Так что и говорить мне не о чем.

«А на второе?» – чуть не спросила Маша.

Но не спросила. Она знала Веру не долго, но чувствовала ее почему-то больше, чем знала. И чувство, непонятно откуда взявшееся, подсказывало ей, что в таком вопросе было бы для Веры что-то гораздо более болезненное, чем в обычном разговоре на политическую тему, которых Маша никогда от нее и не слышала, кстати.

– Девочки, не ссорьтесь, – выплюнув булавки, сказала Нина. – Политика того не стоит, чтобы мы из-за нее ссорились. И вообще, в нашем возрасте надо думать только о позитивном. Верочка, у тебя бордовые пионы умопомрачительные, я о таких мечтаю. Дашь кусочек корня?

– Дам, – ответила Вера. – Пионы, говорят, через неделю надо будет рассаживать.

– В Фейсбуке, в садоводческой группе.

– Ты такая продвинутая! – восхитилась Нина. – Я только Скайп умею включать, а у тебя весь дом в электронике. Ну, тебя Кирюша консультирует, конечно. Он же у Стива Джобса работает?

– Стив Джобс умер. – Вера чуть заметно улыбнулась. – Но что-то вроде, да.

Маша спрыгнула с табуретки, Ниночка расколола и сняла с нее платье, соседки обсудили еще флоксы и фиолетовые гортензии, которые тоже росли в морозовском саду, и ушли.

– Я никогда не слышала, чтобы вы о политике говорили, – сказала Маша. – Думала, вам это неинтересно.

– Мне это действительно неинтересно, – усмехнулась Вера. – Это же не цирк. Да и не политика, кстати.

– Что не политика? – не поняла Маша.

– То, что ты ею называешь.

– Жизнь и смерть. И всегда так было. И уж точно это не предмет для бесплодных разговоров.

– Ваш Кирилл поэтому в Америку уехал? – осторожно спросила Маша.

Вера ответила таким замкнутым тоном, что расспрашивать дальше Маше расхотелось. И тоска, приутихшая было от любопытства, которое всегда тем или иным образом вызывало у нее общение с Верой, заныла внутри снова. Вот прямо физически заныла, под ложечкой прямо.

Она поднялась к себе в мансарду. Есть не хотелось. Заварила чай, выпила. От горячего чая бросило в жар. Выпила холодной воды. Переставила расписные ширмы так, чтобы получилась маленькая выгородка, и, передвинув стул, уселась в ней. Верины глаза смотрели теперь со всех сторон, переливались, как камень в ее кольце, и так же, как это странное кольцо, были непонятны. Маша почувствовала что-то похожее на стыд, поежилась даже. Хотя за что ей может быть стыдно перед Верой? Вообще не за что.