— Кстати, почему ты дома, а не в вип-комнате два на два метра, по соседству со столь же выдающимися финансовыми деятелями, перед которыми мог бы похвастаться своими подвигами?

— Дрянь! — злобно выплюнул он.

— Стараюсь, — ответила спокойно на очередной комплимент. — Так что, доложишь о моем появлении или как тут у вас принято?

Но отвечать ему не пришлось. Сама Елизавета Андреевна показалась из-за спины сына.

— Мариночка! — ахнула она, растерянно прижав руки к сердцу.

— Добрый день, — церемонно откликнулась я. — Мы могли бы поговорить?

— Конечно… Конечно! — засуетилась она.

Ежов только зубами скрипнул, но на удивление покорно отошел, позволяя мне пройти в дом.

Я мимолетом огляделась и снова сосредоточила взгляд на женщине, что меня родила. Она стояла на месте, жадно меня осматривая и от этого взгляда, полного чувства вины и запоздавшей нежности, мне стало не по себе.

— Где мы можем побеседовать… один на один? — напомнила я о цели своего визита.

Елизавета Андреевна вздрогнула, словно внезапно выдернутая из сна, и указала мне на одну из помпезно раскрашенных дверей:

Я прошла за ней молча и только когда за нами закрылись двери комнаты, произнесла:

— Давайте оговорим сразу: мне не нужны ваши оправдания. Мне неинтересно ваше раскаяние. Я не нуждаюсь в том, чтобы у меня просили прощения. Все, что я хочу — это правды.

А еще, как и любой брошенный ребенок — понять, почему с ним так поступили. Почему, едва родившись, я уже была в чем-то виновата перед матерью? Настолько, что она от меня избавилась.

Но всего этого вслух я не сказала. Не хотела выдавать перед этой женщиной — по сути, совершенно мне чужой — своих уязвимости и слабости.

— Спрашивай, — донесся до меня дрожащий голос Ежовой.

Она нервничала. Я легко читала это в каждом ее жесте и слове, но что теперь от этого толку? Раскаянием не вернуть ушедших лет, не исправить того, что сделано.

— Я хочу знать, как все это… случилось, — проговорила я размеренно. — И почему… меня отдали.

Она отчаянно заломила руки, сделала несколько шагов по гостиной туда и обратно, затем беспомощно опустилась в кресло, обитое, конечно же, бархатом.

— Что ж… — выдохнула она. — Все было очень… просто. Твой отец у нас работал долгое время и в один момент нас вдруг… потянуло друг к другу. Это плохое оправдание, но… я ничего не могла с собой поделать. Не могла отказать себе в этой… слабости.

Она прервалась. Я видела, что рассказ дается ей нелегко и терпеливо ждала.

Елизавета Андреевна подняла на меня виноватый, но твердый взгляд и неожиданно сказала:

— Марина, твой отец был для меня… спасением. Спасательным кругом в океане моей несчастной жизни. Я его очень любила…

Она помедлила, потом все же добавила:

— Наверно, именно поэтому не смогла убить в себе его дитя.