Он пружинисто, как опасный хищник, поднялся на ноги и замер напротив. Так и стоял передо мной, скрестив руки на груди, и не делая попытки прикрыться. Я отвела взгляд первой.

— С чего вдруг эти мысли? — поинтересовался Исаев и тон его показался мне угрожающим.

— Не понимаю, о чем ты, — подернула безразлично плечами.

— О моей работе. Не считаешь, что я сам могу решать, идти мне на «важную встречу» или оставаться с тобой?

— Я просто знаю, что ты очень занятой человек! — не выдержала я. Переведя дыхание, уже тише, почти шепотом, взмолилась:

— Камиль, пожалуйста… мне нужно побыть одной.

Он ничего на это не сказал. Просто молча оделся и также, без слов, вышел за дверь.

Я вздрогнула, когда раздался этот стук, свидетельствующий о том, что он ушел. О том, что я наверняка его обидела.

Но думать еще и об этом сейчас не было никаких сил. Я прошла, ступая босыми ногами по старому, скрипучему полу, к проклятому комоду и, выдвинув ящик, взяла в руки тетрадь с выцветшей обложкой. Тело снова пробрала дрожь.

Все же я солгала. Я не готова была быть одна. Не способна была справиться с этим самостоятельно.  И не знала, кому могу рассказать о том, что узнала.

Пять минут спустя я обнаружила себя трусящимися руками набирающей номер Пьера.

— Обещай ничего не говорить Исаеву! — уже в сотый, должно быть, раз потребовала я у Пьера.

— Марина, да сколько можно! — закатил он раздраженно глаза. — Или говори, что случилось, или не кипяти мне мозги! Ничего я твоему Исаеву не скажу!

— Он не мой, — откликнулась я глухо.

— А вот он, кажется, так не думает, — хмыкнул Пьер. — И почему, кстати, ты не хочешь ему рассказывать эту страааашную тайну?

— Потому что я не знаю, как он отреагирует! Я и сама не понимаю, что с этим делать!

— Да рассказывай уже!

Сделав глубокий вдох, я вместо ответа бросила в Пьера злосчастную тетрадь.

Он инстинктивно поймал ее и тут же поморщился:

— Это еще что? Твоя школьная тетрадка?

— Читай, — ответила ему коротко.

И он беспрекословно открыл тетрадь.

— Что это? — растерянно моргнул Пьер, откладывая тетрадь.

— Это почерк моей… моей мамы. Выходит, ее дневник.

Мужчина растерянно потер лоб, потом придвинулся ближе и прижал меня к своему боку.

— Я не могу уложить это в своей голове, — пробормотала я безжизненно.

— Я же…  я столько всего сделала, чтобы спасти ее! Продала квартиру, связалась с… с Исаевым! А она лгала мне столько лет! Она даже не моя настоящая мать!

Пьер взял меня за подбородок и заставил посмотреть ему в глаза.

— И что же, знай ты, что она тебе не родная мать, поступила бы иначе? Позволила бы ей умирать?

Горло сжал спазм. Показалось, что там застрял камень размером с дом.

— Нет, — выдохнула, не задумываясь, хотя слова давались невыносимо тяжело. — Я сделала бы то же самое.