Я спросила Глеба, хочет ли он ребенка, и снова выслушала длинную лекцию о становлении молодого врача, об ответственности и своевременности желаний и поступков.

Ладно, всему своё время, решила я. Ничего, подожду. Во всех семьях есть дети. Я любима и, естественно, настанет момент, когда он сам захочет, чтобы нас стало трое. Я прогнала грустные мысли и стала жить только для моего единственного мужчины.

Позади четвертый курс, начало летней практики. Я выбрала роддом, а Глеб просто пропадал в Московском научно-исследовательском институте психиатрии Министерства здравоохранения Российской Федерации. Глеб оказался перспективным студентом. Он печатал свои труды не только в институтских сборниках, но и в серьезных журналах. Его научным руководителем был сам Леон Лазаревич Рохлин. В тот период времени я жила только ради Глеба. Меня волновали только его проблемы, он, возвращаясь с работы, рассказывал мне все о пациентах, о том, что у него уже есть тематические больные.

Шизофрения стала основной темой наших вечерних бесед. Даже после секса он говорил о работе. Я восхищалась им и даже немного завидовала.

Я же выбрала специальность, над которой Глеб посмеивался, утверждая, что это и повитухи в деревнях умеют.

Еще ему не нравились мои ночные дежурства. Он ревновал, правда, неизвестно к кому, но ревновал сильно. Иногда он даже оставался со мной на ночь. Помогал чем мог, проводил сеансы психотерапии в предродовой палате. Его называли чокнутым, но любили.

Вот так дни шли за днями: книги, работа, роды. Вчера впервые взяли на кесарево, я крючки держала. Радости не было границ. Я прожужжала все уши Глебу про эту операцию. Он улыбался, а потом целовал меня.

Танька Лунева, как и Глеб, выбрала психиатрию. В НИИ она не попала и проходила практику в Кащенке. Мы с ней все так же дружили, все так же общались и гуляли по вечерней Москве. Только ночи мы с Глебом проводили вдвоем.

Сегодня мое дежурство и Глеб, естественно, при мне. Привезли нескольких рожениц сразу, а значит, работы хватит.

— Глеб, — позвала моего мужа медсестра из предродовой, — тут твоя помощь требуется. Истерика у девушки.

— Иду, — ответил он ей, — ты со мной? Или как? — это он уже ко мне обращался.

Как мне нравилось слушать его беседы с пациентами. Он спокойный, солидный, рассудительный и убедительный.

Она сидела на кровати — с огромным выпирающим животом и растрепанными длинными каштановыми волосами. Она подвывала и раскачивалась в такт своему подвыванию. Кисти рук перебинтованы, с яркими пятнами алой, проступающей сквозь бинт крови. К нам подошел Владимир Иванович, мой наставник.

— Хорошо, что ты сегодня с нами, Глеб. Тут девушка по твоей части. Мы вызвали специалиста, но пока доедет… Вот такие дела. Суицидница, а причину не говорит, да и вообще не говорит.