Я описал внешность королевского лейб–медика Рика. Полностью фантазировать и описывать несуществующего человека нельзя — обязательно проколешься потом. Я описал его лицо, походку, одежду, рассказал о болезни и операции.

— Сколько ты был в Швеции?

— Немного — чуть больше седмицы. Ну а ежели с дорогой — поболее.

Дьяк замер, то ли размышляя, то ли не зная, что предпринять. Понятное дело — король и его окружение не афишировали болезнь, как, впрочем, поступали в подобных случаях и остальные европейские дворы. Скорее всего, осведомителей в близких к престолу кругах у государя и его тайных служб не было, вот и пытались выведать чего‑либо ценное у тех, кто мог что‑то знать.

— На дыбу тебя надо. Вот повисишь на ней — всю правду расскажешь.

— Я рассказал всё, что знал. Нового ты ничего не услышишь, а какой после дыбы из меня лекарь будет, какая польза людям?

— Гляди‑ка, о пользе заговорил! Не хочется на дыбу‑то?

— Кто же в здравом уме на дыбу хочет?

— Правильно говоришь. Теперь правду рассказывай.

Наш разговор начинался по второму кругу. Я нутром чувствовал, что добром он не кончится. Кто я для него? Возможный источник информации, не более.

В служебном рвении дьяк не остановится перед пытками, а с их помощью можно выбить любые признания. Дьяку — благоволение начальства, ну а мне после признаний дорога одна — на плаху. Хотя нет, есть ещё вариант — на виселицу. Ни того, ни другого мне почему‑то не хотелось. Надо что‑то срочно решать, пока действительно не попал в зловещий подвал.

А не попробовать ли гипноз? Люди жестокие, легко отправляющие других людей на пытки, часто сами трусливы, нет в них волевого стержня — лишь желание угодить сильному и подбирать крошки с барского стола.

Пока не связаны руки, надо попробовать.

Я выставил указательный палец и начал им качать в стороны, как маятником. Удивлённый и заинтригованный, дьяк уставился на мой палец. Такого задержанные ещё не демонстрировали. Дьяк ожидал всего чего угодно: потока слёз, стенаний, мольбы, а тут — палец!

Я вперил свой взгляд ему в глаза, чётко и властно произнёс:

Глаза дьяка закрылись, голова упала на стол, стоявшие сзади двое охранников из приказа забеспокоились.

— Это что? Чего это он уснул? Ты чего?

— В угол оба! Не то в жаб превращу!

Я встал со стула, обернулся к служивым, вытаращил глаза, воздел руки.

Один оказался стойким, а второй струхнул, на что я и рассчитывал. Он засеменил в угол, а его товарищ, начавший было вытаскивать из ножен саблю, стушевался.

— Стой, где стоишь, твои ноги приросли к полу, ты не можешь ими пошевелить. Ноги твои тяжелее свинца. Вот попробуй, подними ногу — у тебя это не получится! — продолжал нагнетать я ситуацию.

Служивый и в самом деле дёрнул ногой, и к моему облегчению, у него это не получилось.