Прости, что выпотрошил кухню, которую ты так любишь.

Способны ли два слова вместить столько значений?

Он посчитал, что да, вполне. Но потом все же добавил еще одно: «Люблю».

Походил еще немного и снова добавил: «Тебя и ребенка».

А потом Полина ему позвонила.

– Макс, что происходит? – спросила она взволнованным голосом.

– Ничего…

– Тогда к чему ты мне пишешь в такое время? Тем более такие вещи.

– Какие «такие вещи»?"

"– Ну… – она замялась. – Второе прости за два дня. Я аж спросонья глазам не поверила. Слушай, ты ничего там не натворил?

– Не-е-ет, – протянул он, с самым невозмутимым видом оглядывая весь тот беспредел, что творился в гостиной на первом этаже. – С чего бы я что-то творил, Поль.

– Хорошо… Макс, ты серьезно писал про любовь?

– Конечно. – Он даже кивнул, хотя она его кивка, понятное дело, не видела.

– Я тоже тебя люблю! Очень… – вдруг сказала она.

И на душе Максима мгновенно потеплело. В груди разлилась волна дикого, концентрированного удовольствия, как всегда бывало, когда Полина говорила ему о чувствах.

Он так разомлел, что даже пропустил то, что она сказала дальше. Уловил лишь последние ее фразы:

– Так, как раньше, нельзя. Нам надо серьезно поговорить, как-то поменять отношения, сгладить углы…

– Поменяем, сгладим, – тут же пообещал он. – Ни о чем не переживай, поспи еще немного, малышка. Тебе надо набраться сил. Вечером тебя заберу, и сразу начнем все сглаживать.

– Целую тебя, – ответила она.

В телефонной трубке послышался чмок.

– И я тебя, – сказал Максим.

На этом Полина положила трубку.

Максим еще немного постоял, поглазел на жуткий бардак, который сам же и устроил.

Он не знал как, но ему необходимо все привести в божеский вид к моменту, когда Полина вернется.

Единственным нетронутым островком в гостиной остался диван и кресло рядом. Максим подошел к креслу, где Полина так любила сидеть с книжкой, погладил ее подушку. Маленькая – тридцать на сорок, но ее самая-самая любимая. Набитая лебяжьим пухом, подаренная ее бабушкой. Наволочку для этой подушки жена сшила сама, даже вышила на бежевом шелке гладью букет сирени.

Пожалуй, это была единственная подушка в доме, с которой он не снял наволочку, не проверил. Все потому, что именно ее жена запретила трогать.

«Потому что ты – свин!» – объявила она ему когда-то.

А он всего-то пролил на нее томатный сок, пока смотрел футбол в гостиной.

Максим не собирался проверять эту подушку. Просто взял в руки, прижал к груди, как будто это Полина.

Внутри что-то зашелестело.

Нехарактерный звук для подушки, набитой лебяжьим пухом.

«Хочешь что-то спрятать – оставь это на виду», – вспомнил он главное правило, какому его учили при обысках.