Со скорбным лицом выслушав все, что Манюня о нем думала, а думала она о нем очень живописно и красочно, Петюня непоколебимо сказал, что ему нужно укрыться от деспотов, сатрапов и маньяков. На последнем слове его голос подозрительно дрогнул, а глаза томно замерцали. Манюня приготовилась было закатить глаза и еще раз объяснить этому горюшку, куда он может отправляться пестовать свои обиды, как вспомнила, что у нее лежит непонятно зачем всунутый соседом здоровущий сом. Петюня, когда услышал, что Манюня вместо сочувствия ссылает его на кухню, не на шутку обиделся и собрался было возвращаться к себе домой, как передумал. Он с траурным видом потоптался в прихожей, печальными глазами посмотрел на Манюню, вспомнил, что этому взгляду она его учила, восседая на горшке в детском саду, попытался воззвать к Манюниной совести, напоролся на очень красноречиво выгнутую бровь и скептический взгляд, вспомнил, что Манюня и совесть антагонисты по жизни, и поплелся на кухню, ублажать Манюню. В конце концов, именно у нее он собирался пережидать приступ собственничества некоторых слишком высокоинтеллектуальных, но неискоренимо брутальных животных. «Собственник!» - бурчал Петюня себе под нос, чистя у сома кожу. «Хам и неандерталец», – угрюмо сопел он, натирая сома солью и травами. «Троглодит», – вздыхал Петюня, сбрызгивая его лаймовым соком и заворачивая в фольгу. Когда он засовывал сома в духовку, запас ругательств подозрительно иссяк, и он вздыхал, украдкой косясь на мобильный телефон, на котором демонстративно при Манюне был включен бесшумный режим работы, но который потом, когда Манюня унесла свои выдающиеся достоинства к письменному столу, украдкой был подвинут так, чтобы видеть, кто звонил. «Кто» совершенно наглым образом не звонил. Петюня уже начинал подумывать о том, чтобы совершенно случайно набрать номер, немножко послушать и сбросить, чтобы выяснить, где этот животин околачивается, когда Петюня тут страдает, но в последний момент брал себя в руки, вздыхал и снова продолжал страдать.

Манюня вплыла в кухню, подвинула Петюню роскошным бедром от холодильника, сунула в морозилку бутылку водки, а в духовку нос, что-то одобрительно промычала и плюхнулась за стол.

– Петюня, сделай-ка мне чайку. – потянувшись, сказала она.

– Взяла бы и сама сделала. – гордо задрав нос, ответствовал Петюня, отвернувшись к окну.

– Я-то сделаю. А ты в нос получишь. Так что ты там натворил, что Панкратов взъелся?

– Я?! – вскинулся Петюня. – Я?!!

– Петюня, ты ему пыхти про твою мимозоподобную невинность и глициниевой нежности помыслы. А мне говори правду: что ты натворил?

Петюня сдулся, сел на стул и пригорюнился.

– Ничего. – хмуро отозвался он после основательного такого размышления. – Ничего особенного.

– Ну да.