Петюня помялся в прихожей, пока Панкратов ставил пакеты, а потом убирался из кухни восвояси, а потом залетел на кухню и рванулся делать кофе. Настоящий турецкий. Подумав, он все же плеснул туда бальзама, накидал в вазочку сладостей, поставил все это на поднос и поволок Панкратову. Петюня поставил поднос на столик и скромно примостился рядом с Панкратовым.

Панкратов любовно посмотрел на Петюнины хлопоты и принялся за печенье с жадностью, слишком о многом сказавшей Петюне, и он, не отводя глаз любовавшийся своим (теперь уже точно своим) Панкратовым, огромным волевым усилием заставил себя пойти на кухню. Одним скуденьким печеньем сыт не будешь, нужно что-то солидное, что Петюня и принялся творить, натирая вырезку базиликом и имбирем, выкладывая в сотейник и обкладывая затем овощами. Час максимум – и Панкратов будет Петюнин весь, с потрохами.

Петюня поднял глаза и недоуменно посмотрел на Панкратова, самоуверенного, решительного Панкратова, топтавшегося у дверей кухни. Он посмотрел на духовку, на Петюню и сказал:

– Что у тебя с Подольским?

Петюня надменно выпрямился, величественно посмотрел на него и ответствовал:

– Неужели ты обо мне настолько невысокого мнения, что подумал, что я могу оскорблять его перепихом с тобой или тебя перепихом с ним?

Панкратов слегка опешил, похлопал глазами, невольно улыбнулся, кивнул головой и убрался в комнату. Петюня бессильно опустился на стул и вцепился в волосы руками.

Спустя некоторое время полностью ублаженный Панкратов лежал, легонько поглаживая Петюню, тихо улыбался в полудреме и слушал Петюнино сопение под боком. Мелкий пакостник, казалось, чуть ли не впервые в жизни дорвался до секса. А может, у него и не было настоящего секса? Панкратов на этих мыслях внутренне приосанился, расправил плечи, хмыкнул над своим самолюбованием и, вздохнув, закрыл глаза.

Утром Петюня вис на шее Панкратова, выклянчивая еще один поцелуй, который Панкратов с напускной неохотой ему даровал. Панкратов уносил на работу изрядную усталость и на быструю руку состряпанные Петюней сандвичи. По секрету, Панкратов уже с особым тщанием лелеял мысль о том, как он ими в обеденный перерыв насладится. Не расстегаи, конечно, но и не пресные Панкратовские бутерброды.

Петюня дико хотел спать, но эйфория, певшая глорию в каждой клеточке его тела и в роскошнейшей полифонии наполнявшая его счастьем, помогала ему держаться весь день. Господин Подольский удивленно приподнял брови и насмешливо-ласково-одобрительно улыбнулся. И только к вечеру Петюня заметил, что господин Подольский был каким-то скованным, блеклым и подозрительно молчаливым. Последний в тот день кофе присмиревший и оробевший Петюня ставил перед ним, встревоженно ища в его лице ответ на свои подозрения и переминаясь с ноги на ногу.