У меня, однако, было несколько писем, которые требовали спешного ответа. Я написал их, запечатал и опустил в почтовый ящик напротив. Наверное, было уже поздно, когда я поднимался к себе.

Комната моя находилась на четвертом этаже, окна ее выходили на улицу, мне почему-то подумалось, что обычно ты сам ее занимаешь. Ночь была очень жаркая; когда я уходил на вечеринку, сияла полная луна, но когда я вернулся, небо заволокло тучами и все говорило за то, что еще до наступления утра разразится гроза. Голова была тяжелая, очень хотелось спать, и только улегшись в постель я обнаружил, по тени, отбрасываемой оконными рамами на занавеси, что только одно из окон открыто.

Я поленился встать с постели, чтобы открыть остальные, как бы жарко и душно мне ни было, и вскоре уснул.

Когда я проснулся, не знаю, но еще не светало, но я не припомню такой необыкновенно глубокой тишины, которая стояла тогда. Не было слышно прохожих, ни звука колес; музыка жизни стихла. Однако я чувствовал себя свежим и бодрым, полностью стряхнувшим усталость и сонливость, хотя проспал всего лишь час, два - самое большее, поскольку рассвет даже не занимался; то, что я не смог сделать раньше, а именно - встать и открыть второе окно, - теперь далось мне с необычайной легкостью.

Я раздвинул занавеси, распахнул створки, и высунулся наружу, - мне было жарко и хотелось хоть немного свежего воздуха. Снаружи стояла жара, и хотя, как тебе известно, мои чувства не зависят от капризов погоды, я почувствовал ничем не объяснимый страх. Я попытался объяснить его себе, и не смог: день накануне прошел приятно, я ожидал наступления такого же приятного дня, и все же ощущал странные опасения. И вдобавок я вдруг почувствовал себя необычайно одиноким в этой предрассветной тишине.

Затем внезапно где-то неподалеку от меня раздался звук приближающейся повозки; я отчетливо слышал неторопливый топот пары лошадей. Они еще не были видны, двигаясь по улице, но от этого проявления жизни чувство ужасного одиночества, о котором я уже говорил, вовсе не стало менее слабым. А кроме того, что-то подсказывало мне, приближающаяся повозка и это чувство одиночества связаны какой-то неведомой нитью.

Затем я увидел ее, но поначалу никак не мог понять, что она из себя представляет.

Потом видел двух черных лошадей с длинными хвостами, а то, во что они были впряжены, сделано из стекла и обрамлено черным. Это был катафалк. Пустой.

Он двигался по нашей стороне улицы. И остановился дверей твоего дома.

И тут меня осенило. За обедом ты сказал, что твой слуга болен, и тут же сменил тему, не желая более говорить об этом. Вне всякого сомнения, подумал я, он умер, а ты, по какой-то причине не желая, чтобы я узнал об этом, попросил, чтобы тело увезли ночью.