Она не услышала или не захотела это слышать, потому что отняла губы и сказала строго:

– Тихо, не шевелись!

И снова ее мягкий, какой-то переливающийся язык погрузился в глаз.

В тот миг ему хотелось, чтобы это никогда не кончалось...

Но Рита через минуту отпрянула и сняла с языка маленькую крошку.

– Вот! – проговорила радостно. – Достала! Сейчас твой глазик заживет.

– Все равно болит, – прошептал Сыч.

– Может, еще осталось? – Она опять склонилась, дохнула ему в лицо и раздвинула языком веки.

Он замер, затаил дыхание и испытал вечность.

– Нет, – уверенно проговорила Рита.

 – Все чисто!

Она загадочно улыбнулась – уловила его хитрость.

– Это кажется... А слезы у тебя такие соленые.

Оставшаяся в комнате девица смотрела на них с оторопелым изумлением.

– Ну, Ритка! – сказала наконец. – Ты даешь!..

А Рита вновь просунула руку под одеяло и вынула градусник.

– Батюшки!.. Температура сорок один градус!

– Может, фельдшера вызвать? – испугалась девица.

– Не надо! – Сыч привстал и схватил Риту за руку. – Само пройдет. Мне лучше... Только ты не уходи никуда.

– Сейчас будем сгонять, – решительно заявила Рита.

 – Галь, пробеги по комнатам, найди уксус.

Та нехотя исчезла за дверью, на короткий миг они остались вдвоем, и можно было повторить то, что вырвалось непроизвольно, когда она доставала из глаза соринку, но горло пересохло и склеилось. Поэтому он сказал одними губами:

– Молчи, мальчик, – прошептала она радостно, и в огромных глазах ее почему-то показались слезы. – Я знаю, знаю, молчи...

– Мать с почтальонкой договорилась... И твои письма не давали...

Наверное, она хотела сказать что-то обидное, дескать, ты еще подросток, не самостоятельный фэзэошник, но в это время в комнату заскочила девица Галя, и поэтому Сыч услышал лишь обрывок начатой фразы:

– Потому что ты еще.

..

– Уксус нашла! – сообщила Галя, глядя на них с настороженным любопытством.

Рита налила в миску воды, добавила уксуса из бутылки, после чего намочила в растворе полотенце и откинула одеяло.

– Сними майку и трусы, – велела она. – Сейчас сгоним.

Он повиновался, и в тот миг даже не ощутил чувства стыда или неловкости, возможно, потому, что в ее голосе слышалась материнская требовательность, а возможно, от высокой температуры уже начинался бред.

Он осознавал, где находится, однако реальность виделась как сквозь заплаканное от дождя, отпотевшее стекло; и напротив, то, что хранилось в памяти, вставало сейчас ярко, объемно и осязаемо. Он видел, как Рита протирает его тело мокрым полотенцем, ощущал резкий запах уксуса, и при этом казалось, что они опять на берегу мельничного омута, а над ними лунная ночь и больше никого нет во всем мире.