Недавно только узнала – ходил к милиции с наганом и разбивал фонари. Ребята выросли, так теперь рассказывают, как ты характер воспитывал...

Вечером он подошел к дому Риты пешком, прогулялся взад-вперед: в окнах горел свет, мелькала одинокая тень. Отметая волнение, поднялся на крыльцо, открыл темные сени и наугад, по старой памяти, сразу же нащупал ручку двери.

Вошел без стука и снял шляпу.

В доме было не прибрано, пахло горьковатой затхлостью и сыростью, давно не беленные стены синели жирными пятнами, и везде были включены лампочки, словно для того, чтобы высветить всю убогость жилища.

На кухне спиной к нему стояла мать Риты и шинковала на доске капусту.

– Здравствуйте! – громко сказал он. – Вы меня узнаете?

Она обернулась, и Сыч непроизвольно отступил – это была Рита, хотя от прежней фабричной девушки остались одни глаза.

– Сыч! – воскликнула она хрипловатым, незнакомым голосом. – А что это ты меня на вы зовешь? Не узнал?

– Узнал, – соврал он, оглядывая ее фигуру: грудь опустилась к животу, исчезла талия, а отекшие босые ноги отливали синевой.

– Ну коль пришел – проходи! Рассказывай! Говорят, ты теперь начальник большой!

Говорила громко, прокуренным голосом и с насмешкой, а черные глаза оставались неподвижными и печальными.

– Посмотреть на меня пришел? Смотри, миленький. Какая я?

– Сними свое колдовство, – попросил Сыч.

Как-то скромно и знакомо потупившись, она подошла вплотную, опахнув запахом застоялого табачного дыма. И вдруг резко открыла свои черные, пронзительные глаза, отчего он чуть отшатнулся.

– Помнишь меня? – Рита потрогала седой чуб.

– Ну ладно, – сказала не сразу.

 – Отпущу тебя. Что уж держать, я теперь старая...

И ушла за перегородку, оставив его у двери. Долго там что-то двигала, шуршала газетами и наконец вернулась с никелированным «вальтером» в руках.

Он ожидал чего-нибудь другого, поэтому обескураженно таращился на пистолет – словно юность свою увидел, ночной мельничный омут, берег с колкой осенней травой...

– Я же отняла у тебя самое дорогое, – призналась Рита. – И на эту вещицу присушку сделала. Теперь возвращаю, коль попросил...

Сыч взял пистолет, сунул в карман плаща.

И ощутил желание немедленно бежать отсюда.

– Иди! – угадала она. – Отпускаю!

– Прощай, – пробормотал он.

– Иди, иди! Все равно меня не забудешь!

Он вышел на улицу, перевел дух и оглянулся: света в окнах уже не было и сквозь стекло чуть просвечивали манящие очертания ее лица, скрашенные синим полумраком.

И дабы спугнуть этот призрак, он передернул затвор и выстрелил в небо. В тот же миг с тополей взметнулась воронья стая и крик заложил уши.

Патроны тогда еще были хорошие...