– Нет, это вы послушайте! Я не муза маньяков, как Хелен Хадсон из фильма «Имитатор». Не мыслю как преступник, в отличие от нескольких голливудских секс-бомб из ФБР. У меня маленькая дочь и пожилая мать – бывшая школьная учительница, которая заговаривает с первым встречным-поперечным. Подходя к домофону, она не спрашивает «кто?», а называет имя предполагаемого гостя и добавляет «ты?». То есть зайти к нам в квартиру, несмотря на консьержа, может каждый. Не то что Остряк. И я не полезу тягаться с маньяком, убившим несколько женщин, даже чтобы защитить от горя других детей.

Голливудские сценаристы ошибаются, предлагая это героиням-матерям в диалогах. На такое может решиться только чайлдфри. Обычная мать всегда будет думать: «Кто позаботится о моем ребенке, если меня убьют?» И у матерей-одиночек тут выбор невелик. Моя дочь, – она запнулась, но заставила себя выговорить мысль, которая, кажется, как опухоль, засела у нее в голове, – не нужна никому, кроме меня. Я не могу позволить себе погибнуть. Уж простите. Но вы не по адресу пришли.

– Журналистка Корсарова же борется с Остряком как может, Анна Игоревна! Во многом благодаря деятельности Анастасии я тут.

– Вы здесь, потому что боитесь получать нагоняй от начальства, которое боится реакции людей на выпуски «Мост-ТВ». Но заставлять хотя бы малую часть общества задуматься и начать действовать – Настина работа. Она журналист. И потом, у нее нет детей. – Миль придвинула к себе тарелку с пирожным и тихо добавила: – И матери, с которой их страшно оставить.

В том, как по-детски робко и нервно она орудовала чайной ложкой, Гуров увидел затравленного ребенка.

– Можно я поем? – нервно спросила Миль. – У вас же совесть есть, в конце концов?

– К вечеру раздобуду.

Возьмите мою визитку на случай, если совесть проснется у вас. – Гуров кивнул на прощание. – Анна Игоревна, до встречи на лекции.

Как только он ушел, с соседнего столика к Миль подсел блеклый мужчина в очках и опрятном костюме, не сводивший внимательных серо-голубых глаз с Анны и Льва весь разговор.

– Смотри, смотри! Фомин ревнует! – зашептались студентки за соседним столиком.

– Ануш, ты как? Как мама? – Мужчина стеснительно прикусил пухлую губу и заправил за уши длинноватые светлые волосы элегантным движением небольших мягких рук.

– А тебе, Иван Валентинович, про кого интереснее?

Он покровительственно, но суетливо потянулся к ней с салфеткой, чтобы стереть масляный крем в уголке губ. Миль отстранилась.

– Ты с семнадцати лет знаешь: я однолюб, а не собственник. – Он накрыл ее руку своей. – Что на самом деле у тебя случилось?

Лицо Миль перестало быть напряженным. Вместо саркастичной ученой осталась напуганная девочка, заедающая стресс пирожным.

– Ванька, я даже не знаю, с чего начать.