В итоге – каламбур, – ответил Сеня. – Рождается новый смысл: «Если опера достаточно хороша для тебя, сгодится и мне».

Слушавший в коридоре Гуров с удивлением осознал, что понимает, о чем они говорят. Ему нравилось, что на занятии обсуждали его любимый фильм. Ему нравились черный юмор преступной семейки Блейк и эпизод, когда Уоррен пишет эссе для школьной газеты в последний момент. Кроме того, он не мог не оценить педагогического мастерства Миль. Он понимал все, о чем она говорила. И прожил эти полчаса в каком-то непривычно высоком темпе мышления. Кроме того, он заметил, что Анна Игоревна обладает даром вовлекать в обсуждение всех присутствующих, создавая у них ощущение сопричастности к своим наблюдениям и напряженной работе ума, подводить к выводам.

Когда Миль говорила, ее обычно обволакивающе мягкий голос становился ниже, глубже, женственнее и звучнее. От его тембра возникало двойственное ощущение. Она почти соблазняла голосом, напоминая гротескно сексуальную жену Кролика Роджера, чарующе поющую президенту Happy birthday to you Мэрилин. Одновременно ее слова получали сакральное значение, врезались в память, сгущали воздух, в котором были произнесены.

Гуров видел много обаятельных людей, в том числе среди преступников. Некоторым аферисткам вроде той же Риммы Стародубцевой было почти невозможно сопротивляться. Но сейчас он, пожалуй, впервые столкнулся с подлинной харизмой, которая, казалось, становилась еще сильнее от того, что ее обладательница своей силы не осознает.

На колокольне храма в университетском дворе зазвонил колокол. Под его величественное звучание на экране появилась гравюра Питера Брейгеля Старшего «Карнавальная сцена: два танцующих шута».

– Шут, – заговорила Миль, – обладал особым правом советовать монарху и – не всегда безнаказанно – высмеивать его решения. Однако на карнавале, когда привычные правила социального взаимодействия отменялись и все вставало с ног на голову, власть шута обретала законный характер.

Кадр сменился парижской хромолитографией 1857–1858 годов под названием «Колдунья, шут и нищий преследуют средневековых сержантов».

– Вот, скажем, характерное изображение, сделанное во Франции во второй половине девятнадцатого века.

Ведунья, шут и калека противостоят официальной власти, действуют заодно. А теперь посмотрим на гравюру Питера Брейгеля Старшего «Два шута, забавляющиеся шутовскими жезлами». Здесь запечатлены символы власти шута – колпак и деревянный жезл-антискипетр под названием «марот». Обратите внимание на форму шутовского колпака. В позднем Средневековье его изображали трехверхим. Такая форма повторяет очертания королевской короны. Это как бы царский венец, вывернутый наизнанку.