Хвала богам — папа спит. Может, удастся незаметно пробраться в свою комнату и соврать ему потом, что вернулась я «слегка» за полночь. С появлением в моей жизни Кнута врать я научилась отменно.

Тихо, как мышь, на цыпочках прошмыгиваю мимо комнаты отца к своей, и едва войдя в свою спальню… получаю увесистую пощечину.

В шоке отшатываюсь назад, прижимая к лицу ладонь. Щека горит, словно кто-то безжалостно плеснул в нее кипятком, глаза наполняются предательскими слезами.

Отец никогда меня не бил, пальцем не трогал. Даже в раннем детстве, когда я, как все дети, здорово его доводила, не слушаясь.

Он всегда был добр со мной и крайне сдержан, но сейчас передо мной стоит не мой отец — его словно подменили.

И единственное, что я могу произнести, жалкое:

Переспрашивает, тяжело дыша. Он в строгих брюках и светло-голубой рубашке, только рукава закатаны до локтя и галстук валяется на моем письменном столе. Рядом с квадратной бутылкой шотландского виски.

Он не спал всю ночь. Ждал меня.

— И ты еще у меня спрашиваешь? — шумно выдыхает через нос и, будто только заметив: — Что с твоими волосами?

— Потому что я так захотела! — вышло грубо, знаю, даже непозволительно грубо, но он ударил меня… Ни за что!

Хотя внутри я совершенно четко понимаю — не ни за что.

Он все узнал. Не понимаю откуда, но он знает про Кнута.

— Твоя мать всегда ходила с длинными волосами. И тебе очень шла такая прическа. С ней ты бы похоже на девушку. А теперь… что за огрызки?!

— Я — не моя мать, папа. Я другой человек. И у меня могут быть свои взгляды на имидж и вообще жизнь, тебе это в голову не приходило?

— Взгляды на жизнь? — кривится. — Тебе всего девятнадцать, какие у тебя могут быть взгляды?!

— Извини, я очень устала и хочу спать.

Выйди, пожалуйста, — указываю пальцем на дверь.

— Устала… — повторяет он и, прикрыв глаза, тяжело выдыхает. Сверкая золотом часов проводит ладонью по лицу, словно смахивая наваждение. Горько качает головой. — Она устала… От чего ты устала, ребенок?

— Где ты была? — спрашивает он неожиданно собрано.

— Мы оба знаем, что ты врешь. Марина позвонила мне и все рассказала. Все, Маша.

Маринка… А я, дура, так ей доверяла.

Вот и все. А раз все…

— Я люблю его, — бросаю, глядя в точно такие же, как и мои, глаза напротив.

 — Мне с ним хорошо. Правда, хорошо, как ни с кем не было раньше. Он…

— Умоляю, замолчи, — вытягивает перед собой ладонь и кривится в гримасе брезгливости. Звякнув хрустальной пробкой, наливает половину квадратного стакана и выпивает залпом. Я никогда не видела, чтобы он пил. Вот так, дома, без повода… Хотя сегодня повод есть — рухнули его надежды.

— Пап, ты его совсем не знаешь, — начинаю осторожно. Так осторожно, словно шагаю по минному полю.