Случилось это года за полтора до конца его срока. Он уж и думать забыл про это, как принесли ему номер с его напечатанным письмом. Вся зона читала, а несколько человек попросили и для них подобные письма соорудить: все разнообразие какое-то в монотонной зековской житухе. Федор не ломался, написал, тем более что отблагодарили его "гревом" щедро. Но собственное письмо ему все равно нравилось больше остальных. Он страничку из газеты сохранил. А само письмо чуть не наизусть выучил.

"Милые дамы! - писал он. - Пересидел я уже пять правителей. Первый раз посадили дуриком при Леньке мальчишку нецелованного, а при ком вся эта карусель кончится - забыли сказать. Конечно, на успех своего письма особо не надеюсь, но чем черт не шутит, пока Бог спит. Осталось еще мне сидеть год с небольшим, и мужик я - что надо. Короче, ураган для дам. Конечно, окажусь я на свободе, и женщины полетят, как мухи. Мне тридцать пять лет, я совсем не похож на измученного, чахлого мухомора, наоборот, спортивный, неплохо сложенный, цвет волос пепельный, голубоглазый шатен уголовно-спортивного типа, как в американском кино. По освобождении у меня снова появятся все приметы внешнего благосостояния: связи, деньги, возможность дарить цветы и делать подарки, красивые вещи и т.д. Словом, все, что так быстро бросается в глаза, привлекает внимание, на основании чего многие женщины судят, к сожалению, о человеке. Сейчас время такое, что дамы все трезвые, рациональные, здравые. А мне так хочется, чтобы меня любили по старинке, а не как обеспеченного полового партнера. Я верю, любовь моя единственная откликнется. Со мной можно идти рука об руку по жизни. Не подведу. Где ты, моя родная, желанная, нежная женщина?"

Старый татарин Ринат, сидевший уже шестнадцать лет, плакал, когда читал его письмо.

Ничего не соврал Федор, когда писал. Таким он видел себя, а уж все остальное - от лукавого. Сколько всего сидел да за что, долго ли с одной, нежной и единственной, мог прокантоваться - это, конечно, в послание его не уложилось. Как пчела за взяткой, улетело письмецо в неизвестность. Теперь Федору предстояло узнать - богат ли его сбор.

Федор ехал по городу, который не видел шесть лет, и он казался ему совершенно чужим, будто увиденным в телевизионном рекламном ролике. И впервые Артюхова охватил легкий озноб, как перед прыжком в неизвестность, но это продолжалось такой краткий миг, что он тут же забыл холодящее жутью ощущение.

Водила, конечно, раскусил его и запросил слишком много, когда они добрались по указанному Федором адресу. Но тот торговаться не стал, будут у него бабки и совсем скоро, мелочиться не стоило.