И да, амобилер я пока тут у вас оставлю, вы не беспокойтесь, я его вечером сам заберу, заодно проверю, как у вас дела… Сэр Кофа, вы меня простите, пожалуйста, но мне надо срочно увидеть Джуффина. Для леди Брины у меня были хорошие новости, а вот для него скорее плохие. Что-то неладное творится, он вам потом расскажет, ну или я сам расскажу — вечером, вы только пришлите мне зов, хорошо? Обязательно!

Он отвернулся, уставился в потолок, вежливо поклонился — как я понимаю, попрощался с Хумхой, — потом вышел из беседки и тут же исчез. Ушел Темным Путем. Уже выучился, значит, прокладывать его самостоятельно, на моей-то памяти все больше готовыми тропами пользовался.

Молодец, что тут скажешь.

— Такой молодой мальчик, да? — сказала Брина, разглядывая тропинку, где только что стоял Абилат. — Бывает же… Слушай, Кофа, он действительно сказал, что все будет хорошо? Мне не померещилось?

— Так и сказал, — кивнул я. — А мог бы и не говорить, у него на лице все было написано. Где это видано, чтобы знахарь от безнадежного больного такой довольный выходил?

Она неуверенно кивнула, криво улыбнулась и вдруг разревелась — в голос, взахлеб, почти торжествующе, так плачут маленькие дети, пробудившись от плохого сна, не столько от страха, сколько на радостях, что кошмар оказался ненастоящим.

Прежде я только однажды видел Брину в слезах — в тот день, когда был принят Кодекс Хрембера, она ревела в точности как сегодня, бурно, зато недолго. Потом, когда успокоилась, объяснила: всегда была уверена, что не доживет до окончания гражданской войны. Не то предсказал ей какой-то шарлатан, не то сама придумала. И когда поняла, что война все-таки закончилась, следовательно, приговор отменяется, расплакалась от облегчения. И вот теперь тоже.

— Прости, Кофа, — сквозь слезы сказала она. — Это я зря. Держалась-держалась и вдруг расслабилась, позорище…

— Правильно сделала, — сказал я. — Реви давай, горе мое, говорят, для здоровья очень полезно давать волю чувствам. Тем более мне все равно ехать пора. Уже часа полтора как пора, если честно.

— Даже в дом не зайдешь? — Брина так огорчилась, что перестала плакать. — Теперь-то можно. Там камра на кухне, на жаровне стоит. Вкусная.

Конечно, я зашел. Мне, кроме всего, еще и любопытно было поглядеть, как она устроилась в этом своем синем домике.

Когда еще выберусь.

Осмотрев холл, кухню, обе гостиные — дневную и вечернюю — и опоясывающую дом веранду, выпив две кружки камры, по части которой Брина могла бы дать фору почти всем столичным поварам, я наконец откланялся, взяв с нее клятву держать меня в курсе дел — не только сегодня, но и вообще всегда.

— А почему ты сам на ней не женился? — спросил призрак моего отца, едва мы отъехали от дома Брины.

Я, признаться, даже растерялся. Странная постановка вопроса.