Но она, черт побери, не робот!

Тимур, тяжело дыша, и чувствуя, как во рту все пересохло, подошел к столику и налил себе воды. Сердце продолжало учащенно биться.

Что, черт возьми, происходит?

Тимур не любил заниматься самокопанием, у него на эти глупости элементарно не хватало ни времени, ни сил.

Все изменилось с Калининграда. В тот день, когда он увидел, как Лера обедала с незнакомым мужиком. Ничего предосудительно они не делали. Только, мать вашу, почему ему не понравилось видеть ее в компании другого?"

"Если бы он был героем кино-мелодрамы, то нежные дамы, сидящие по другую сторону экрана, дружно вздохнули бы и подумали, что он влюбился.

Что в его изуродованной очерствевшей душе пробуждаются зачатки светлого и прекрасного чувства, именуемого поэтами и идиотами «любовью». А как же тут не влюбиться? Рядом с ним, в доме, в его кровати находится прекрасная юная дева, пожертвовавшая собой ради родных.

Тимур ни в какую любовь не верил. Он верил в расчет и человеческий комфорт. Пока тебе комфортно в обществе другого человека, ты остаешься с ним рядом. Как только появляются неудобства — лучше разбежаться, пока дело не скатилось к истериками и недовольствам.

С Лерой было комфортно. Всегда.

До долбанного последнего дня в Калининграде.

Когда он увидел, как она сердечно, открыто улыбается массажисту, по годам подходящего ей в отцы, ярость затопила сердце. Захотелось подойти и намылить ему морду. Яростно спросить — встает на маленьких девочек? Тимур усмехнулся. Лера не такая уж и маленькая, и у него-то самого на нее встает, стоит только подумать, вспомнить ее безумно красивую плоть с маленькими аккуратными губками. Но сейчас разговор не о нем. А о массажисте.

И о Лере. О милой, доброй, всегда молчащей Лере, которая обедала с другим мужиком и улыбалась. Улыбалась, черт возьми! Как не улыбалась ему.

Тимур пытался себя притормозить. Остановить. Говорил себе, что у него где-то приоткрылась крышка, и тормозная жидкость выливается очень быстро. Но это поправимо. Главное — знать, где образовалась брешь.

Потому что то, что он чувствовал, никакого комфорта ему не приносило.

Вернувшись с ней на квартиру, Тимур знал — ему надо ее оттрахать. Оттрахать жестко. Так, как он любил. Разложить на диване, поставить на колени на ковре, перегнуть через кресло.

А лучше всего — приказать сесть в это долбанное кресло и закинуть ноги на подлокотники. Чтобы оказаться полностью раскрытой. Для него. Только для него! Чтобы видеть, как глаза наполняются тихой страстью, которая потом распустится, расцветет. Лера не горела желанием быть с ним, не терлась об него, как кошка, намекая, что хочет секса, не предлагала первой интим. Он понимал ее.

Он слишком хорошо понимал и ценил ее исполнительность, черт возьми!

До поры, до времени.