Я какую-нибудь глупость ляпну, а Кариму удаётся увидеть в этом что-то особенное. Вот так сильно он меня любит.

— Ой, ну ты натуральная Василя, — хихикает Мила, подкравшаяся сзади. — Ну-как скажи: «Кыстыбый, эчпочмак, исенмесез».

— Пошла ты! — беззлобно рявкаю я и, повернувшись к зеркалу, в последний раз оглядываю себя. Отлично выгляжу, кстати. Кто бы мог подумать, что мне так пойдёт платок.

— Да ладно, это я от зависти. У меня даже одной свадьбы не было, а у младшей сестрёнки целых две.

— Надо было за татарина замуж выходить, — иронизирую я. — Было бы тебе две.

Через полчаса у нас с Каримом состоится никах — это свадьба по традициям ислама. Мама, как узнала, глаза выпучила: испугалась, что деспот Карим меня решил навсегда в платок обрядить. Я ей пояснила, что это только на один день, в знак уважения к его семье и татарским обычаям, и что через неделю у нас обычная свадьба будет. Сразу после никаха мы распишемся в загсе, а официальную церемонию для гостей уже в ресторане проведём.

— Давай помогу, — предлагает Мила, глядя как я пытаюсь застегнуть серёжку. — Эти тебе Карим подарил?

— Ага, — мурлычу я, любовно поглаживая гранёную поверхность бриллианта. — Красивые, да? Балует свою ненаглядную. Ты тоже платок не забудь повязать, кстати.

— Да повяжу, повяжу. Там папе и Сене, кстати, тюбетейки выдали. Надо будет фотку не забыть сделать. Ты нервничаешь походу, да?

— С чего бы? Мы с Каримом три месяца вместе живём. Никах — просто формальность.

— Какая разница, сколько вы живёте вместе, — серьёзно говорит Мила. — Ты сегодня за него замуж выходишь.

— Всё равно не нервничаю, — фыркаю я. — Наоборот, хочу, чтобы и никах, и свадьба наконец прошли, и мы улетели на Маврикий. Буду там голой по вилле бегать, объедаться папайей и из бассейна не вылезать.

Про спокойствие я лихо преувеличила, потому что стоит мне увидеть накрытый стол, во главе которого восседает седовласый мулла-хазрат в расшитой бисером тюбетейке, спина под шёлковым платьем начинает нещадно потеть. Ещё и пятки в подоле путаются. Я таких длинных нарядов в жизни не носила.

За одной половиной стола семья Исхаковых сидит, включая Эльсину и Радика, за другой — мама с папой и Сеня. Мужа Милы пришлось взять свидетелем — оказывается, так заведено. Родителям я, кстати, предлагала никах пропустить, на случай если не хотят в чужих обычаях участвовать, но мама возмутилась: мол, ты чего мелешь? И даже платок надеть согласилась. Хорошо, что наша семья не религиозная: нам хоть мечеть, хоть синагога. Не воспламенимся.

Улыбнувшись папе, я перевожу взгляд на Карима. Сидит, мой любимый козлина, довольно зубы скалит. Знает, какое сокровище себе отхватил.

Эльсина показывает мне большие пальцы и довольно выговаривает: «Шикардос».