Двигался он с ленцой, будто даже провоцировал, но создавалось ощущение, что флегматичность эта ложная, опасная. Яра смотрела на это лицо, и ей казалось, что она его уже видела – но где? Когда?

На вид ему было около тридцати. Высокого роста, худощавый, узкоплечий, больше всего он напоминал памятник Петру Первому работы Михаила Шемякина. Тот памятник, где он похож на вурдалака – крошечная голова и огромное вытянутое тело. Лицо не такое страшное, как у памятника Петру, но черты очень резкие. На щеках ржавая щетина, которая на подбородке и под носом, сгущаясь, образует молодую бородку.

Рот длинный, но не рыбий и не тонкий. Края губ чуть опущены и дают двойной изгиб: вниз и сразу вверх. И это придает улыбке постоянную ироническую печаль. Бровь только одна – густая и широкая. Над вторым глазом брови вовсе нет – точно когда-то ее что-то сожгло и она больше не восстановилась.

Берсерк приближался. Опущенная палица покачивалась в его руке как маятник часов. Внезапно Яра узнала его – сперва по росту, а потом и остальное сошлось. Он был снят вторым в среднем ряду на одной из общих фотографий шныров, которая висела в коридоре у столовой.

А рядом с ним… да, рядом на фото был еще Меркурий, выглядевший маленьким рядом с таким гигантом, но сохранявший достоинство сурового гнома из «Властелина колец». В памяти даже всплыло, что зовут его Сухан и он был учеником Меркурия. Вот только что такое «Сухан»? Имя? Фамилия? Прозвище? Яра не помнила.

– Сухан? – воскликнула Яра, робко проверяя свою память.

Гигант вздрогнул и оглянулся, будто Яра позвала кого-то, стоящего у него за спиной.

– Сухан? – повторила Яра. Берсерк молчал.

 – Любимый ученик Меркурия?

Берсерк остановился.

– Меркурия Сергеича, – поправил он сухо, словно это имя навсегда было уважительно слито у него вместе с отчеством. – Был, но ушел. Теперь я любимый наемник Тилля.

Слово «любимый» он особо подчеркнул, и губы у него дрогнули в усмешке. Он посмотрел на опущенную палицу и чуть провернул ее в руке – так что гвоздь в литом кулаке смотрел теперь на Яру.

– Вы в форте Тилля? – спросила Яра, чтобы не замолкать. Чтобы убить ее, он должен будет перестать говорить. Хотя бы на миг.

Сухан чуть помешкал, но потом все же заговорил.

Голос у него звучал сипло. Сорванный, чуть ржавый от неупотребления – видно, молчун, открывает рот не часто, – но очень спокойный. Точно не бой рядом шел, а так, шумело море.

– Нет. Я не вхожу ни в один из фортов. Меня нанимают для неприятных дел.

Яра не решилась спросить, для каких именно. И на палицу боялась смотреть. В палице этой она угадывала смерть, как некогда угадывала ее в зонте Альберта Долбушина. Ей захотелось побежать, но она знала, что он ее догонит.