Вивиан вошла в дом, потом послышался дрожащий голосок Лондон, спрашивающий, обязательно ли ей уезжать в Атланту. Несмотря на уверения Вивиан, что в Атланте будет очень весело, Лондон расплакалась. Послышались ее быстрые шаги, вбежав в кухню, она бросилась ко мне.

– Я не хочу уезжать, папа! Хочу остаться здесь! Хочу к тете Мардж!

Я подхватил ее на руки. В кухню вошла Вивиан. Ее лицо было каменным.

– Тебе надо побыть с мамой, – объяснял я дочери. – Она все время скучает по тебе. И очень тебя любит.

Лондон не успокаивалась.

– А ты будешь заботиться о тете Мардж, пока меня нет?

– Конечно, буду, – пообещал я. – Как и все мы.

Пока Лондон была в Атланте, я, как и обещал, провел почти все выходные у сестры. Там же были и мои родители, и Лиз.

Мы часами сидели за кухонным столом и говорили о Мардж, словно наши яркие воспоминания и невероятные рассказы могли продлить ее жизнь. Я наконец рассказал родителям и Лиз о той ночи, когда удержал Мардж от прыжка с водонапорной башни; Лиз воскресила в памяти романтический квест. Мы смеялись, вспоминая увлеченность Мардж роликами и ужастиками и беззаботный день, который я с Эмили, Мардж и Лиз провел в поместье Билтмор. Восхищались остроумием Мардж и тем, что она по-прежнему относится ко мне как к несмышленому младшему братишке, которому не обойтись без ее мудрого руководства.

Жаль только, что Мардж почти не слышала наших разговоров – точнее, слышала урывками. Она почти все время спала.

В воскресенье вечером Лондон вернулась из Атланты. Вивиан попрощалась с дочерью возле порога, даже не зайдя в дом.

Это было в последний день января. Мы с Мардж родились в марте – она четвертого, я двенадцатого. Мы оба Рыбы, а людей, родившихся под этим знаком Зодиака, считают отзывчивыми и преданными. Я всегда думал, что к сестре это относится в большей степени, чем ко мне.

И понял: до дня ее рождения осталось меньше пяти недель, но праздновать его с нами она уже не будет.

Я и Мардж просто знали это.

Первого февраля температура днем поднялась до двадцати одного градуса; пять дней спустя снизилась до десяти, а ночью опустилась еще ниже, до минус четырех. Эти дикие температурные скачки в первую неделю февраля, по-видимому, вызвали у Мардж новый приступ слабости. С каждым днем ей становилось хуже.

Теперь она спала не шестнадцать часов в сутки, а все девятнадцать, и боролась за каждый вдох. Паралич правой стороны тела стал еще заметнее, и мы взяли напрокат инвалидное кресло, чтобы передвигаться по дому. Ее речь звучала невнятно, аппетита не было, но все это не шло ни в какое сравнение с болью, которую она испытывала. Мардж принимала столько обезболивающих, что от ее печени не осталось живого места. Облегчение приходило к ней лишь во сне.

Мардж не жаловалась на боль – ни моим родителям, ни Лиз, ни мне.