— Ведь совершенно очевидно, что человек, вместо которого он умер — это вы, Учитель!

Жало глубоко вошло в плоть.

При виде того, как побледнело лицо Чу Ваньнина, сердце Мо Жаня наполнилось болезненным удовольствием. Он хотел пронзить его ядовитыми шипами, язвить и насмехаться над ним, чтобы он также страдал от раздирающей внутренности боли и мечтал о смерти.

Отлично!

Пусть они вместе отправятся в Ад.

— Я тоже хотел бы вернуться, — как ни в чем не бывало продолжил Мо Жань, одарив Чу Ваньнина такой широкой улыбкой, что глубокие ямочки на щеках, казалось, наполнились отравленным вином. — Я тоже не хочу бродить один среди ночи, но моя комната напротив ЕГО.

Мо Жаню не нужно было говорить, кого он подразумевал под этим «его».

Эта ненамеренная интимность причинила Чу Ваньнину еще большую боль.

— Но в его комнате больше никто не зажжет лампу.

Чу Ваньнин закрыл глаза.

Широкая улыбка Мо Жаня, по мере того как он успокаивался, начала сходить на нет:

— Я хотел бы зайти к нему в комнату и попросить его приготовить для меня чашу пельмешек в остром соусе, но теперь это невозможно.

На какое-то мгновение ресницы Чу Ваньнина задрожали, а губы шевельнулись, будто он хотел что-то сказать.

Однако Мо Жань не дал ему ни единого шанса набраться смелости и высказаться в свое оправдание, язвительной насмешкой погасив этот отчаянный порыв:

— Учитель, вы знаете, что лучшие пельмешки делают люди из Сычуани, потому что в соус они добавляют то самое красное чили-масло и острый сычуаньский перец, которые вы так ненавидите. Я могу понять ваше желание приготовить для меня тарелку пельменей, но мне не нужно пробовать их, чтобы парой слов описать вкус того, что вы делаете.

Чу Ваньнин, так и не открыв глаза, немного нахмурился.

Можно подумать, так он мог спрятаться от острых, как меч, слов, слетавших с губ Мо Жаня."

"— Я не слишком начитан, но несколько дней назад я слышал, как Сюэ Мэн сказал одну фразу. Думаю, она очень подходит, чтобы описать пельмешки Учителя.

Что это?

Напрасные хлопоты?

Пустая трата?

Пытаясь выстроить оборону вокруг своего сердца, Чу Ваньнин судорожно искал в своем подсознании самое отвратительное и неприятное оскорбление, чтобы морально подготовиться и не чувствовать себя таким жалким и униженным.

Грош цена?

Мо Жань все еще молчал, словно смакуя эти слова во рту.

Верно — не стоящий и медяка!

Чу Ваньнин почти поверил, что не найти сравнения, которое сможет ранить его сердце сильнее, чем это.

Но его спокойствие длилось лишь до тех пор, пока Мо Жань не произнес очень тихо и спокойно:

— Жалкая подделка[202.4].

Чу Ваньнин так растерялся, что почти бездумно распахнул глаза.

Все-таки он совсем не ожидал, что Мо Жань может быть настолько ядовитым. Скрытые под широкими рукавами, его руки задрожали.