Например: зачем творить людей с врожденным любопытством, а потом совать им под нос какой-то запретный плод под неоновой вывеской, на которой нарисован указующий перст и мигают слова: «ВОТ ОН!»?

— Про неон не помню.

НЕПОСТИЖИМО, сказал, проходя мимо них, высокий мужчина, прежде кормивший уток.

— Вот-вот. Именно. Спасибо.

Они посмотрели ему вслед, а он аккуратно бросил пустой пакетик в бак для мусора и зашагал прочь по траве. Кроули покачал головой.

— Так о чем я? — спросил он.

— Не знаю, — ответил Азирафель. — Вряд ли что-то важное.

Кроули мрачно кивнул.

— Давай я искушу тебя на обед в ресторане, — прошипел он.

Они снова пошли в «Ритц», где таинственным образом как раз освободился столик. И, возможно, недавние события все еще эхом отражались в природе вещей, потому что, пока они обедали, первый раз в истории на Беркли-сквер пел соловей.

Посреди уличного шума никто не слышал его, но он пел. Точно пел.

Воскресенье, час дня.

Потом, постучав в дверь, мадам Трейси кричала ему:

Но не в это воскресенье.

Для начала, он не читал книгу. Он просто сидел за столом.

И когда в дверь постучали, он сразу встал и открыл. А торопиться было незачем.

Тарелки не было. Была мадам Трейси, на груди которой сияла брошка с камеей, а на губах — помада незнакомого оттенка. Вдобавок к этому вокруг нее пахло духами.

— Чего тебе, Иезавель?

Мадам Трейси заговорила весело, быстро и неуверенно:

— Добрый день, мистер Ш., я просто подумала, после того что нам пришлось пережить за последние два дня, мне кажется — просто глупо оставлять вам тарелку, так что я приготовила вам место. Пошли…

Шэдуэлл осторожно пошел следом.

Ночью ему приснился еще один сон. Он не мог вспомнить его во всех деталях, но одна фраза все еще эхом отдавалась у него в голове и беспокоила его. Остальные подробности расплывались как в тумане, точно так же, как и все события предыдущей ночи.

Второй раз за последние двадцать четыре часа — второй раз в жизни — он вошел в комнаты мадам Трейси.

— Садитесь сюда, — сказала она, указывая на кресло. На подголовнике лежала салфеточка, на сиденье — взбитая подушка, а перед креслом стояла скамеечка для ног.

Она поставила ему на колени поднос и смотрела, как он ест, а когда он закончил, убрала тарелку. Потом она открыла бутылку «Гиннесса», налила пива в бокал и подала ему, а себе налила чаю. Он пил пиво, а она — чай, и когда она опустила чашку, та смущенно звякнула о блюдце.

— Мне удалось скопить немного денег, — заметила она без всякого повода. — И знаете, я иногда думаю, как хорошо бы иметь домик где-нибудь в деревне. Уехать из Лондона. Я бы назвала его «Под лаврами» или «Дом, милый дом», или… или…

— «Шангри-Ла», — предложил Шэдуэлл, и он не мог даже представить почему.

— Именно, мистер Ш. Именно. Шангри-Ла, — Она улыбнулась ему.