К этому времени ваши передовые посты должны быть сняты.

Операция будет проходить так: дойдем до вторых завалов и, никого не обнаружив, в связи с наступающей темнотой, повернем назад. Но учтите, что справа и слева от меня подразделения, за действия которых не отвечаю. Правда, пока что они не вмешиваются. Записку уничтожить».

Подписи не последовало, но особой необходимости в ней и не было.

— Как считаешь, старшина, стоят твои бумаженции того, чтобы дать бойцам еще почти двое суток передышки?

Кобзач мрачно скручивал самокрутку, и поначалу Беркуту казалось, что он вообще не расслышал вопроса.

Лишь когда прикурил от трофейной зажигалки, так же мрачно произнес:

— За фронтом вам с немцами было привычнее, оно чувствуется. Но у нас здесь, по эту сторону окопов, всякие разговоры-переговоры с фашистом расстрельно запрещены, — нажал он на слове «расстрельно». — Так что будьте поосторожнее с этим, товарищ капитан.

— Прямо-таки «расстрельно»? — неуверенно ухмыльнулся Беркут.

— Не сомневайтесь, капитан, — украдкой оглянулся Кобзач, нет ли поблизости лишних ушей. — У нас тут и по генералам постреливают.

Видели бы вы, что в сорок первом по ближним тылам творилось.

— Зря опасаетесь, старшина: никто никогда не узнает, что вы хранили у себя офицерскую книжку этого гауптмана.

— Для того и хранил, чтобы передать в особый отдел или в разведку. Как полагается, — невозмутимо парировал Кобзач, давая понять, что объяснение этим своим действиям он давно продумал. — Но это я так, на всякий случай, никому ничего докладывать не стану.

Однако страхи старшины Беркута не смутили. Передав документы дозорному-гонцу, он приказал переправить их своему германскому коллеге тем же способом, каким тот переправил записку.

В свою очередь, на каком-то клочке газеты Беркут написал ему: «Условия приняты. Рассчитываем на ваше слово чести, гауптман, на слово офицера».

— Вот уж гауптман обрадуется, что документы уже в кармане. Так обрадуется, что через час попрет на нас всей своей ротой, — сопроводил старшина сие «пожертвование трофеями» собственным мрачным предсказанием.

— Обрадуется, ясное дело, но не попрет.

— Но это же фашист! Плевать он хотел на какое-то слово, данное русскому офицеру.

Пока офицерская книжка была у нас, он еще кое-как сдерживался. Но теперь-то ему один хрен. Ему теперь грехи замаливать надо, на тот случай, когда вся эта история в штабе или в гестапо всплывет.

— Уверен, что он точно выполнит все оговоренные условия.

— Странный вы человек, капитан, — сокрушенно как-то покачал головой старшина. — И отношение к немецким офицерам тоже странноватое, — добавил он, выходя вслед за капитаном из подземного КП и глядя вслед удаляющемуся гонцу.