Как водится между людьми, по-человечески, хоть на пять минут забыв о своем чине-звании…

— Отвоюем, погоны снимем, тогда и поговорим.

— Да ты и тогда будешь каждое слово сквозь зубы цедить, потому что давно разучился говорить по-людски, а может, никогда и не умел.

Услышав это, Беркут вздрогнул, но сдержался. Он, конечно, мог бы вышвырнуть сейчас ефрейторишку из кабины, пусть бы остыл на снегу — поскольку никакого иного наказания придумать ему в этих условиях не способен. И, наверное, так и поступил бы, если бы эти оскорбительные слова сорвались у любого другого человека.

Но сержант Крамарчук и медсестра Кристич, — последние бойцы гарнизона, с которыми ему удалось вырваться из замурованного немцами дота, погибли. Поручик Мазовецкий ушел в Польшу. Многие бойцы группы, с которой он начинал партизанскую борьбу тогда, в конце лета сорок первого, тоже погибли в боях, замучены в камерах гестапо или томятся в концлагерях. Вот и получилось, что Арзамасцев оказался теперь единственным человеком, с которым Беркут сражался за линией фронта. А это уже своеобразное братство.

Конечно же ему очень хотелось спасти Кирилла. Но кто знает способ спасти, сохранить солдата на войне, где каждый день гибнут тысячи таких же солдат?

— Сейчас ты думаешь только о себе — стукнул тем временем Кирилл кулаком по рулю. — Продержусь, выслужусь, докажу! Глядишь, медальку дадут. А то и орден. Но это твое дело. А что касается меня…

— Генерал обещал мне за эту операцию Звезду Героя, — невозмитимо посвятил его Беркут.

— Ах вот оно что?! Тогда, конечно, наплевать тебе на судьбу какого-то ефрейторишки.

— Если действительно наградят, — распилю и половину золотой звезды отдам тебе, — вальяжно произнес Беркут, откинувшись на спинку сиденья.

— Ну да, ты можешь позволить себе даже такие шуточки.

— Я очень редко шучу, ефрейтор Арзамасцев, — жестко парировал капитан. — Особенно когда мне хамят. И вы напрасно считаете, что у меня железные нервы. Я сейчас же могу вывести вас, поставить лицом к борту и самому себе скомандовать «Пли!». Но прежде, чем сделаю это, скажу вам вот что: знаете, что меня больше всего терзало, когда я находился в этом своем месячном плену? Конечно, и выжить хотелось, и было страшно умирать от голода. И расстреливали меня, да все как-то неудачно…

— Расстреливали его «неудачно»! — иронично ухмыльнулся Арзамасцев.

— Но больше всего я терзался от сознания, что другие парни воюют, а я вынужден сидеть в лагере под охраной вонючих тыловиков и дрожать, ожидая, чем вся эта история кончится. И как я завидовал тем, в чьих руках было оружие. Как я им завидовал! Даже самому необученному солдатику, с непристрелянной трехлинейкой и вечно размотанными обмотками — завидовал.