– Мне тоже не нравится, – дипломатично сказала я, – но не могла же я отшвырнуть картину с криком: «Фу, какая гадость!» Все-таки произведение искусства.

– Этому произведению искусства место на помойке. – Колян огляделся, не иначе высматривая мусорку.

– Не будем же мы его выбрасывать! Тут одна рамка пару тысяч стоит!

– Рамку можем не выбрасывать. Вставим в нее что-то свое.

– Щас как дам больно! Вот еще, вздумал – вставлять свое куда попало!

– И правильно, – тут же согласился Колян. – Своим лучше так любоваться. Без рамки. А этого… – Он поглядел на картину и скривился. – Чтобы и ноги в нашем доме не было!

– Ног тут и нет, – напомнила я.

– Чтобы ни… ничего чтобы не было! У нас ребенок, сын, мы должны ограждать его от тлетворного влияния.

– Ладно, тогда отнесем картину Васе Кружкину, – придумала я. – Он художник, ему к такому не привыкать. Он сам на кого хочешь окажет тлетворное влияние. Хотя вообще-то ты излишне драматизируешь. Это же не порнография какая-нибудь, просто обнаженная натура.

– Так и пойдем по улице – с обнаженной натурой в руках? И в метро поедем? – усомнился супруг.

Я представила, как мы спускаемся на эскалаторе: впереди я с картиной в обрамлении шарфа, за мной Колян и еще целая вереница людей – натуральная пародия на крестный ход, и предложила:

– У тебя куртка достаточно широкая и длинная, спрячь полотно под нее.

– С ума сошла?! Чтобы я это ню, блин, к себе прижимал?!

– Ладно, у меня тоже пальто широкое и длинное…

– Вообще уже?! Я тебе не позволю! При своем живом муже!

Свой живой муж решительно отобрал у меня чужую обнаженную натуру.

– Момент. – Он огляделся, победно воскликнул: – О! – и забежал в ближайший сувенирный магазин.

Я осталась на улице, у крыльца, образовав гармоничную пару с рекламной раскладной доской, на которой мелом было написано: «Тысяча мелочей на долгую память».

Мне не нужны были никакие памятные мелочи, я определенно чувствовала, что сегодняшний вечер и так не забуду.

«Хотя вот это конкретное ню не такая уж и мелочь», – справедливости ради отметил мой внутренний голос.

Это навело меня на мысль, что срисовано-то данное ню, вероятно, не с китайца. Они же не очень крупные – и вообще, и, я полагаю, в деталях…

Тут свет в окне сувенирной лавки заметно померк, потому что к стеклу изнутри притиснулись сразу две физиономии, а из двери как раз вышел мой муж с большим плоским пакетом из оберточной бумаги в крупный горох… А, нет, это были сердечки. Красные, как щеки Коляна.

Я безмолвно подняла брови.

– Другой бумаги не было, – сердито буркнул он, подхватил меня свободной рукой и потащил прочь, мимоходом недовольно глянув на затемненное головами зрителей окно сувенирной лавки. – Ишь, уставились! Можно подумать, никогда обнаженной натуры не видели.