Рошфор, наскоро объяснивший ему кое-какие ухватки, которыми должен владеть опытный лазутчик, как раз и предостерегал от подобных крайностей, но сейчас д'Артаньян, удрученный, раздосадованный и удивленный тем, что за три дня никто к нему так и не подошел, не назвал пароля и не показал монету, особым образом продырявленную и изрезанную, сидел, как на шильях…

И он в конце концов не выдержал — отложив погасшую трубку, встал, направился прямехонько к юноше с бумагой и, остановившись над ним в вызывающей позе, решительно спросил:

— Эй вы, что это вы там пишете? И почему при этом глаз с меня не сводите?

Юноша, испуганно подняв на него глаза, сконфузился — тоже, надо полагать, начинающий лазутчик вроде самого д'Артаньяна, лицом владеть не умеет…

— Видите ли, сударь, я…

Он окончательно смешался и, замолчав, показал д'Артаньяну лист, на котором был изображен какой-то очень знакомый человек, ну просто близко знакомый…

— Черт меня раздери со всеми потрохами! — сказал д'Артаньян, сразу позабыв о прежних подозрениях. — Так вы что же это, сударь, меня изобразили? Ну в самом деле, это же я самый! То-то мне сразу стало казаться, что я уже где-то видел эту рожу! В зеркале, вот где! Нет, положительно, это я!

— Именно так, сударь, — чуть осмелев, сказал молодой человек. — Понимаете ли, у меня нет денег, чтобы нанять натурщика…

— Такого человека, который дает рисовать себя за деньги… Здешний хозяин мой дальний родственник, и он великодушно позволяет рисовать посетителей… Вы, надеюсь, не имеете ничего против?

— А с чего вдруг? — изумился д'Артаньян. — Это мне даже интересно, меня отроду не рисовали, даже в тюрьмах ограничивались тем, что описывали внешность своим корявым полицейским наречием…

— Неужели вы сидели в тюрьмах, сударь?

— А как же! — гордо сказал д'Артаньян. — Законы у нас во Франции, друг мой… — тут в нем взыграл патриотизм, и он резко изменил тон, — то есть законы у нас лучшие в Европе, если не считать эдиктов о дуэлях. Можете себе представить, незнакомец: не успеешь проткнуть шпагой какого-нибудь нахала на парижской улице, как тебя тут же хватают и волокут в тюрьму! Но не на того напали, да будет вам известно! Д’Ар… Арамиса, — торопливо поправился он, — голыми руками не возьмешь! Как приволокут, так и отпустят! Послушайте, а что это за шлем вы у меня на голове нарисовали? Вы, вообще-то, мастер, это видно, но у нас во Франции таких шлемов в войсках не водится…

— Это древнеримский шлем, сударь… — робко пояснил юноша.

— Ну да. Уж простите за такую вольность… Но лицо у вас столь решительное, профиль так резко очерченный, что вы мне показались форменным древнеримским воином… Если вас это оскорбляет…

— Значит, сходство несомненное? — с надеждой спросил молодой человек.