И пожертвую на украшение алтаря аббатства Сен-Жермен де Пре золотую цепочку, которую выиграл в кости у шевалье де Бриссака, а церкви Сен-Северен принесу в дар сорок пистолей, выигранных в „Голове сарацина“… И никогда не буду больше…»

Тягучий стон, раздавшийся совсем рядом! Весь облитый холодным потом, д'Артаньян перекрестился, бормоча единственную запомнившуюся строчку: «…да расточатся враги его…»

Как и следовало ожидать, столь ничтожные познания в святом богословии не произвели увещевающего действия на объявившуюся совсем близко нечистую силу — стоны продолжались, к ним примешивались некие зловещие, ни на что не похожие звуки, словно бы жалобное оханье грешников в аду, возня и копошение, будто в углах собирались ждущие полуночи выходцы из преисподней…

Ожидание опасности во сто крат мучительнее самой опасности, зримой и ощутимой. Осознав это и горя желанием обрести хоть какую-то определенность, пусть даже невероятно пугающую, д'Артаньян, крестясь, двинулся в сторону источника неведомых звуков. Свернул направо, туда, где скрылись его спутники, крадучись, сделал с дюжину шагов вдоль стены, в сторону непонятных звуков, заглянул под арку дверного проема…

И облегченно вздохнул всем нутром, ощутив невероятную слабость — и несказанное облегчение.

Существа, производившие этот шум, оказались вполне земными, принадлежащими к тому миру, которого д'Артаньян не боялся нисколечко. Прямо в широкой полосе белого лунного сияния, на широкой кушетке, в объятиях верзилы-англичанина лежала прелестная Констанция Бонасье и, закинув голову, прикрыв глаза, оскалив жемчужные зубки в гримасе наслаждения, тихо постанывала в такт незатейливым, но размашистым колыханиям любовника, с победительной ухмылкой заглядывавшего ей в лицо. Невольный свидетель имел все возможности убедиться, что ножки очаровательной галантерейщицы стройны, грудь безукоризненна, а бедра достойны не только валятеля, но и ваятеля.

«Мои поздравления, г-н Бонасье! — подумал д'Артаньян не без зависти. — Напророчили на свою голову, знаете ли…»

И, тут же забыв вырвавшиеся сгоряча обеты вести отныне жизнь исключительно добродетельную, подумал: а эту вот английскую ухватку надо будет запомнить, тут они нас обскакали, еретики чертовы, мы как-то не додумались… Надо же, выходит, и этак вот можно…

— Ну что? — хрипло спросил англичанин, нависая над молодой женщиной. — Это будет получше ваших французских фертиков?

И д'Артаньян с крайним неудовольствием услышал вздох Констанции:

— О, милорд… — а вслед за тем милая особа негромко произнесла такое, что у гасконца уши заполыхали.

«Черт знает что, — подумал он сердито.