В любом случае, мы ему сейчас ничем и никак помочь не сможем — до тех пор, пока он сам не объявится, не важно, каким образом. Согласен?

— Как он с нами может связаться?

— Телефоны наши оперативные во всех трех сопредельных государствах — в Эрбиле, Диарбакыре и Алеппо — он знает. Адреса электронной почты — также. Достаточно ему оказаться хотя бы на минуту-другую у таксофона или у компьютера с доступом в интернет — как мы получим от него сообщение. Ну, а дальше — исходя их обстановки…

Генерал кивнул, затем встал, прошёлся по кабинету, закурил — и, выдохнув первый клубок сизого ароматного дыма, сказал задумчиво:

— Знать бы ещё, в чьих он руках нынче находится — всё было бы легче…

Неизвестность — самая страшная пытка; три недели глухой, безнадежной, иссушающей нервы, холодной неизвестности — куда хуже любых вырываний ногтей и «испанских сапожков» — он это прочувствовал на себе. Отшельники, ушедшие в пустыню от соблазнов окружающего мира, дабы постичь истину — были чертовски крепкими духом дядьками…

Его привезли на рассвете в какой-то заброшенный, по виду — давно оставленный людьми — кишлак (или аул, как у них такие заимки в пустыне называются?). Несколько саманных мазанок, окруженных глухим глиняным забором, десяток чахлых олив, сбившихся в испуганную стайку у ветхого полуразрушенного колодца, арык, в котором уже давно — ни капли воды, и лишь влажная земля на самом дне, бурый от ржавчины остов грузовика на въезде, пыль, тишина…. Правда, люди, как оказалось, в этой обители тоски жили — двое диковатых, заросших жуткими патлами туземцев, а с ними — несколько овец; интересно, чем они кормят их в этой пустыне?

Часовой на пару с водителем сгрузили его у стены, стащили палатки, несколько ящиков, затем минут двадцать что-то монотонно и нудно втолковывали туземцам — а затем, загрузившись в машину, убыли на восток. Одиссей остался один на один с парочкой невнятных существ — неторопливо перетащивших в одну из хибар сначала всё сгруженное имущество, а затем, уже к исходу дня — и его, к тому времени уже изрядно проголодавшегося и дико страдающего как от жажды, так и от… как бы это поделикатнее сказать… в общем, её полной противоположности.

Аборигены поставили носилки с Одиссеем посреди комнаты и попытались было переложить его на одну из кроватей — вот ещё! Одиссей, хоть и с трудом, но встал, проковылял несколько шагов (каждый шаг отдавался в плече резкой, острой болью, но в принципе — было терпимо) и прилёг на той кровати, что размещалась у окошка — махонького, в две ладони, но все же это было окно в мир.

Один из автохтонов, обращаясь к Одиссею, произнёс:

Хм, а ведь язык этот, по ходу, для автохтона неродной! Ишь, как старательно фразы выговаривает….