Зайдя в свою очередь и неловко поздоровавшись с парализованной женщиной, я вышел оттуда с чувством тягостного облегчения.

— Вот здесь у нас Танин уголок, — слышу голос тети Лены, показывающей матери комнату, — и вот смотри, какую она себе ночнушку…

Они перешли на шёпот, смешки и фырканье, как это часто бывает, когда говорят о всяких женских штучках, о которых, вроде как, неприлично знать мужчинам. Ну-ну…

Усмехнувшись уголком рта, послушно следую за младшим Левашовым, устроившим мне экскурсию по комнате. Как это и положено в таком возрасте, он всё время сбивается то на вопросы, то на рассказы о каком-то Борьке, о сестре, которая сейчас в пионерлагере, и о том, что он непременно будет лётчиком!

Полюбовавшись видами из окна, стеклянными шариками и коллекцией значков Егора, открытками Тани, в сотый, наверное, раз, наглаженный по голове с упоминанием каких-то подробностей из детства, я почувствовал себя здесь совершенно своим — так, будто и в самом деле рос по соседству.

— К вечеру пироги будут, — сообщила нам тётя Лена, прибежав из кухни и на ходу вытирая руки о перекинутое через плечо полотенце, — а пока так, состряпала, из того, что было!

— Да, — вспомнила мама, — нам же умыться надо!

— Точно! — всплеснула руками тётя Лена, — Да вы же ещё и с дороги! Я ж с соседями договорилась, как раз и помоетесь!

Обсуждая разом несколько тем, женщины, решив пустить меня первым, собрали чистое бельё и полотенце.

— Митрофан Степаныч! — застучала в дверь ванной тётя Лена, — Вы снова там⁈

— Да вот живот… — отозвался тот надтреснутым голосом, кряхтя, — сейчас выйду! Только вы того… не слишком задерживайтесь! А то я того… в штаны могу.

Ванная комната большая, с местами облетевшим кафелем, сифонит через вытяжку совершенно лютым образом, но после Митрофана Степаныча это за благо!

— Вот наше мыло, — поясняет тётя Лена, — мочалка…

Угукаю и, выпроводив её за дверь, быстро раздеваюсь, включая зафырчавшую воду.

Намыливаясь, глазею по сторонам, но не медлю, памятуя о штанах Митрофана Степаныча.

Ванна большая, роскошная, с львиными ножками и, кажется, размером несколько больше привычных. Если бы не облупившаяся эмаль и бомжеватого вида антураж, роскошь!

А так… везде какие-то обмылки, будто пожёванные козами мочалки, сушащиеся полотенца и пелёнки, бритвенные принадлежности, офицерский ремень.

Над унитазом, с высоким, под самый потолок, бачком, подписанные сидушки, числом семь штук — по одной на комнату, и аккуратно нарезанные квадратики газетной бумаги в картонной коробке на полочке.

Ну и, разумеется, тараканы… Большие, усатые, нахальные, чувствующие себя хозяевами этого влажного мирка. Гадость… но уже почти привычная.

Наскоро помывшись, вытерся и выскочил, освободив ванную Митрофану Степанычу и насекомым.