Строили из тех же материалов, которые пошли на ремонт бывшей университетской собственности. Корпус изменился до неузнаваемости — сделали из говна конфетку. На первом этаже был склад и кабинеты мелкоты, на втором — бухгалтерия, кабинеты начальства покрупней, в том числе тестя, а на третьем — мой и зал для коллективных разборок и пьянок.

В приемной у меня сидела секретарша Нина Журавлева. Ей надоело жить на гроши, которые отстегивало государство и почему-то называло зарплатой, вышла на меня. Она не требовала, хотя имела право, сказала, что ей нужна помощь. Я предложил ей стать секретаршей.

Делать ничего не надо, так, ответить иногда на телефонный звонок, сказать, куда перезвонить, чтобы меня найти. Получала столько, что любой муж закомплексовал бы. Только не Ванюшка. Этот зарылся в науку с головой. Никого не видит, никого не слышит, никого не ебет. Даже не ревнует жену. Она ему говорит, что не изменяет, а он верит. Не мужик, а не пришей к пизде рукав.

Я поздоровался с ней и прошел в кабинет. Она вломилась следом, закрыв дверь на ключ.

— Ко мне сейчас человек придет, — попытался остановить ее: без вина тебя, паскуду, хоть убей, ебать не буду.

— Я быстро, — произнесла Нина и подтянула повыше юбку, обнажив бедра, обтянутые колготками телесного цвета.

Она встала коленями на ковровую дорожку передо мной. Именно так — на коленях, по-другому ей не вставляет. Нина расторопно расстегнула ширинку и высвободила из трусов хуй, еще не собравшийся с мыслями. Женское счастье — за хуй подержаться. Сдвинув шкурку с бледной залупы, нежно протерла ее беленьким носовым платочком, от которого пахнуло такими же духами, как у Ирки. То ли мои бляди специально под нее делаются, то ли это модные духи — никак не пойму.

Нина насунула открытый ротик на залупу, заработала язычком, горячим и шершавым. Действовала умело и страстно. У жены так не получается, хоть и старается не меньше. Сделав дело, встала, промокнула тем же платочком рот, поправила юбку, потерлась лицом о мою грудь и пошла в приемную.

Там уже сидел Михалевский. Виду он не подал, но все понял.

— Подобрал квартиру? — спросил я его.

— Вроде бы одна ничего. Жена приедет, посоветуемся.

Он всегда ссылается на жену, хотя я уверен, что голоса она не имеет.

— Ей должно понравиться, — произнес он и жестами показал мне, что хочет осмотреть кабинет. Мол, продолжай разговор, а я поищу.

Так и сделали. Я сидел за столом и говорил о всякой ерунде, а он перемещался по кабинету и совал нос везде, куда только пролазил. Под конец постелил на столе газету, встал на нее и заглянул в люстру — треугольный выгнутый щит из мутного стекла, над которым располагались три лампочки. Михалевский долго рассматривал там что-то, а потом показал жестами, чтобы и я присоединился.