Мало скакали о Масленой, дак давай Великий пост поганить?

Марьюшка проковыляла к печи, подняла над головой лучину. Пламя высветило растерянную Махоньку и прижавшихся к ней Огнейку и Енушко.

– А, старая греховодница! Прискакала! За сто верст прискакала, чтобы беса потешить?…

– Ты мне эдаки слова не говори, Марья Ефремовна. Я в Христа Господа Бога верую.

– Веруешь ты… Колокол в монастыре весь вечер надрывается, а ты какую службу развела? Ох, кипеть тебе в геенне огненной. Видала у входа-то в монастырь икону – сатана в аду с Иудой на коленях сидит? Ну дак ты заместо Иуды будешь сидеть.

– Нет, нет! – насмерть перепуганная Огнейка завопила. – Не отдам Махоню.

– А ты, бес худой, помалкивай! У сатаны большие колена, и для тебя места хватит.

Федосья, чтобы хоть как-то ввести в берега клокотавшую гневом свекровь, услужливо помогла ей снять с себя шубейку, затем, торопливо обметая рукой, подала ей единственную в доме табуретку, которую выставляли для особо почетных гостей, взяла из руки дымящийся огарок, бросила в лоханку.

– Может, матушка, репки свежей поешь? Хорошая у меня репка. Сладкая.

– Ей, ей, скоморошье отродье своей репой ублажай. Пуще скакать будет.

Тут уж вскипела и Махонька:

– Ты меня-то топчи, а святых людей не тронь. Вот.

– А то. Скоморохи – люди не простые, скоморохи – люди святые.

– Тьфу, тьфу! – заплевалась во все стороны Марьюшка. – Бог дал попа, а черт – скомороха.

Кто-то из баб не выдержал – прыснул.

Марьюшка накинулась и на баб:

– Давай, давай! Она бесов забавляет, а вы с ей? Люди благочестивые что делают в пост Великий? Стихи духовные поют, про страсти Господни сказывают. А вы пасть открыли: ха-ха-ха. Всех, всех на том свете за язычища-то данные повесят. Да споднизу-то огнем, огнем подпаливать будут. Вот зубы-то скалить в пост Великий. Бо рече Господь: горе вам, смеющиеся ныне, яко возрыдаете и восплачете…

Махонька опять подала голос с печи:

– Ты меня-то пугай, Бог с тобой, да хоть ребят-то пожалей. Вишь, ведь они сидят, бедные, дыхнуть не смеют.

– Чего их жалеть-то? Тому же сатане служат.

– Господи, как у тебя и язык-то повернется…

– Вавилон – город такой был. Сколько там робяток было, а где они? Всех Господь за грехи родительские покарал, все в преисподнюю огненную провалились… А у вас разве не тот же Вавилон?

Тут малые от страха подняли рев, а из-под Олешеньки горбатого побежал на пол ручеек, за что он тотчас же схлопотал от матери затрещину.

– Не бейте, не бейте Олешеньку! – истошным голосом закричала с печи Огнейка.

Она всю жизнь защищала несчастного его, мигом слезла с печи и бросилась ему на помощь.

– Ничего, ничего, Олешенька! – утешала она мальчика. – Все писают. Я сейчас затру вехтем. А ты, бабка, не ходи больше к нам, вот. Все только стращаешь да пугаешь.