— Трахнуть… кого-то другого… ничем не отличается… от убийства… меня, Нао…

— Мне все равно, лишь бы ты был в безопасности, — она прижимается своими губами к моим, и, в отличие от других ее поцелуев, этот не легкий и осторожный. Тоже не успокаивает.

Она входит полностью, просовывая язык внутрь и целуя меня, как в последний раз.

Ее рука обхватывает мой затылок, а другая тонет в моих волосах, когда она растворяется в поцелуе. Ее язык переплетается с моим, а ее стоны смешиваются с моим ворчанием.

Я хватаю ее за горло, моя хватка ослабевает, когда я исследую ее рот, целуя ее с отчаянием, под стать ее.

Но вскоре чары рассеиваются, когда она отстраняется и шепчет мне на ухо: — Я притворюсь, что это ты.

— Нет… — стону я, в моем тоне слышна физическая и эмоциональная боль.

— Я люблю тебя, Себастьян, — бормочет она так тихо, что я едва ее слышу.

Слеза скатывается по ее щеке и прилипает к верхней губе, когда она убирает мою руку и встает.

Дверь открывается, и она направляется к ней, не оглядываясь.

Когда дверь за ней закрывается, я издаю рев, который эхом разносится по тихой комнате.

Образ ее с другим мужчиной режет меня, как тысяча ножей. Я не могу перестать представлять его руки на ней, прикасающиеся к ней, поклоняющиеся ее телу. Я единственный, кто должен это делать.

Единственный, кто может ее увидеть. Как физически, так и эмоционально.

Но что убивает меня еще больше, так это тот факт, что она делает это для меня.

Она позволяет кому-то другому трахнуть себя, чтобы спасти меня.

Впервые после смерти моих родителей горькая слеза скапливается в уголках моих глаз.

Я пытаюсь сесть. В моем воображении я бегу за Наоми и убиваю каждого ублюдка, который смотрит в ее сторону. В моем воображении я проливаю их кровь и целую ее посреди всего этого.

Я едва двигаюсь, и меня отбрасывает на землю, когда мое плечо взрывается ожогом, а легкие задыхаются.

В глазах сгущаются черные точки, и я с радостью отдаюсь им.

С таким же успехом я мог бы сейчас умереть, черт возьми.

Потому что я ни за что на свете не прощу себя за то, что поставил Наоми в такое положение.

Громкий скрип закрывающейся за мной двери потряс меня до глубины души.

Смелый фасад, который я выставляю перед Себастьяном, трескается и рушится вокруг меня.

Все будет не так хорошо.

Это будет что угодно, только не хорошо.

Мой подбородок дрожит, и я изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не заплакать.

Я хочу вернуться туда и прижаться к Себастьяну. Я хочу держать его за руку и заботиться о нем. Неважно, заперты мы, похищены или что-то еще, пока мы вместе.

Я видела, как его рана превратилась в гневные оттенки фиолетового и синего. Не говоря уже о его лихорадке, которая то повышалась, то понижалась, то снова повышалась без какой-либо четкой закономерности.