Потом он попросил помочь освоить особенности русского языка. Я согласился. Пуантье приходил ко мне, мы говорили обо всем, он записывал некоторые слова в блокнот, но делал это больше для вида. Ему просто надо было с кем-то общаться. В общежитии-то у него друзей не было. Иногда он давал мелкие поручения: сходить в магазин, переписать расписание уроков на неделю. Я в поручениях ничего дурного не видел. Гоняли же старшекурсники первокурсников в магазин за сигаретами или пивом, и ничего, это считалось в порядке вещей.

С появлением иностранцев дисциплина стала жестче, и эта «дедовщина» прекратилась.

Наговорив всяких ужасов об Анголе, Пуантье почувствовал необходимость похвастаться чем-то из нынешней жизни. Он рассказал об игре в карты на женщин. Я вначале не поверил, потом понял, что он говорит правду. От ребят в общежитии я узнал, что они считают Жан-Пьера или карточным гением, или очень ловким мошенником. Он почти никогда не проигрывал ни нашим, ни иностранным студентам. Чтобы не терять квалификацию, он соглашался играть на щелбаны, на спички, на желание. Наши на щелбаны не играли. У Пуантье ручищи такие, что как даст в лоб, так сознание потеряешь, а свои, африканцы, играли. Им всем хотелось выиграть у Пуантье и фофанов ему наставить. Иногда получалось. – Носенко посмотрел на меня, прикидывая, рассказывать дальше или нет. – В сентябре Пуантье вернулся с каникул и привез из Франции прибор под названием…

– …«Электрический хлыст», – подсказал я.

– Так и было! – охотно согласился он. – Пуантье стал опасаться, что партнеры по тайным карточным играм нападут на него, ограбят, изобьют толпой и бросят умирать где-нибудь за городом.

– Пуантье привез прибор и первым делом испытал на тебе.

– Вам даже это известно! – удивился гость. – В сентябре мы были у меня в комнате вдвоем. Пуантье достал прибор, похожий на электрический фонарик, выдвинул с торца два электрода и неожиданно ткнул меня в ногу. От удара током я чуть до потолка не подпрыгнул. Из глаз искры полетели, на пару минут речь отнялась. Язык шевелиться перестал, словно его судорогой свело. Ощущения – ужасные! Хочешь закричать, но не можешь, только мычишь.

Пуантье успокоил меня и говорит: «Вот тебе тридцать рублей за молчание». Тридцать рублей – это моя месячная стипендия, за нее можно и помолчать, и удар током получить, тем более что через полчаса нога перестала болеть и речь восстановилась.

– Мне известны правила игры в «девяточку». На кону там стояли небольшие суммы, во всяком случае, не те деньги, за которые можно пойти на убийство. Ты ничего не путаешь? Пуантье опасался ограбления?

– Тут вот какое дело.