Ну, после экзаменов, конечно. Давайте, ребята, не пропадайте.

Блин! Тёмный Доктор, просыпайся, гад! Мне кажется, он возится, пытаясь появиться, но так и не появляется. Собака неуправляемая. Мы прощаемся с Артёмом и едем в «Третьяковку».

— Ты чего разозлился-то? — спрашивает Катька. — Вроде этот Артур довольно безобидный тип. Пижон, конечно, но в целом нормальный.

— Кать, ты не знаешь, чего таким вот в целом нормальным дяденькам от красивых девочек нужно?

— Так это ж от красивых, — пожимает она плечами, поддразнивая меня, но заметив, что я сейчас взорвусь, даёт задний ход.

— Ладно, ладно, я пошутила. Всё я знаю, не ты один Толстого читал.

На «Новокузнецкой» мы выходим и идём по Пятницкой.

— Тёма, расскажи про свой гипноз. Ты, конечно, лихо там напустил тумана про программирование психическое и всё такое, но только мне кажется, что это чушь. Расскажешь?

— Я не знаю, — пожимаю я плечами.

— Не хочешь, — кивает она.

— Нет, правда не знаю, просто так получается в какие-то критические моменты.

— Как тогда, на рынке?

— Ну, да, я, честно говоря, думал, что тогда Хаблюк со своим удостоверением хулиганов разогнал.

А сейчас вот уже не уверен. Может, и я. Кать, только ты об этом не говори никому, ладно?

— Мог бы даже и не предупреждать.

— Да, прости, ты права.

— То есть ты действительно не всё время можешь приказы отдавать?

— Приказы отдавать я всегда могу, — усмехаюсь я, — но вот добиваться их неукоснительного исполнения — лишь иногда.

— Ну, давай попробуем. Скажи мне что-нибудь сделать.

— Давай… Чтоб тебе приказать… Ну-ка подпрыгни на пять метров.

— Ну, не-е-е-т, — смеётся она. — Во-первых, у меня сумка, а, во-вторых, это невозможно.

Давай, что-нибудь реальное.

— Ну… тогда… Тогда чмокни меня вот сюда.

Я тыкаю себя пальцем в щёку.

— Что⁉ — фальшиво возмущается она, продолжая смеяться. — Нет, нет, нет и ещё раз нет! Не бывать такому!

Тем не менее, она забегает вперёд, останавливается передо мной и чуть поднявшись на цыпочках, тянется ко мне и чмокает, но не в щёку, а в губы, и не просто чмокает, а ненадолго задерживается, и я чувствую мягкое влажное тепло и её дыхание…

Наши глаза встречаются и, вспыхнув, Катя отшатывается назад и буквально отскакивает от меня, как от огня…

Катька срубается сразу, как только опускается в кресло самолёта.

Дома уже глубокая ночь. Голова её падает мне на плечо, и я практически четыре часа сижу, не шевелясь, отказываюсь от курицы и от всего остального. Сначала прислушиваюсь к её сопению, а потом и сам проваливаюсь в темноту.

Домой мы прилетаем рано утром. Выходим и идём на остановку «сто первого». Едем к Катюхе, поскольку в половине седьмого утра вернуться «с дачи» было бы немного странно. Родители бы удивились.