— Изберем вас секретарем комсомольской организации консерватории. Понимаете, Борис Михайлович, студенческий коллектив у нас довольно специфический — музыканты и певцы. Жизненного опыта мало, парней, отслуживших в армии, почти что нет. Ну, а вы Герой Советского Союза. Да вам будут в рот смотреть!

— В партию вас примем, — поддержал Оловников. — Где трудиться после обучения, выберете сами. Все пути будут вам открыты. Соглашайтесь!

— Я подумаю, — пообещал Борис…

Из консерватории он вышел в мрачном настроении. На крыльце снял с пиджака награды, сунул их в карман и пошел по улице Ленина к Ульяновской. Там он сядет на трамвай. На душе было погано. Поначалу он поверил: у него талант. Оказалось, что консерваторскому начальству нужен не Коровка-музыкант, а Герой Советского Союза для общественной работы. Будут похваляться перед всеми: вот какой у нас комсорг! Наверное, так же думают и в Московском институте. Им его регалии ценнее, чем талант, какового у Бориса, может быть, и нет. Или есть, но крохотный.

Борис не знал, что в Московском институте его рисунки вызвали фурор. Что руководители мастерских на факультете графики отчаянно ругались за право обучать такого перспективного студента. Который в будущем пробьется в знаменитые художники, а, возможно, — в академики, и тем прославит своего учителя. Он ничего не знал о нравах в творческой среде и был не в состоянии определить способности доставшегося ему тела. Мыслил, как обычный офицер, каковым вообще-то и являлся. Поэтому терзал себя.

На следующий день он рано встал и отправился на кладбище. Навел порядок на могилке матери Бориса, немного постоял у памятника в надежде, что услышит от призвавшей его в этот мир души напутствие или слова поддержки. Не дождался. С медальона на него холодными глазами смотрела чужая ему женщина. Борис, вздохнув, потопал к выходу. На следующий день он поехал в церковь — в собор на площади Свободы. Без наград и комсомольского значка, чтоб не привлекать внимания. На службу опоздал — не знал, когда она начнется. Народу в церкви оказалось много — стояла плотная толпа. Купив в притворе полдесятка свечек, Борис протиснулся к шандалам у больших икон, где их по очереди и поставил. В образах он не разбирался, куда пробился, там и возжигал. Проделав это, он попробовал молиться, но ничего не вышло — не смог сосредоточиться. Внутри стояла духота, люди двигались, его толкали, отвлекая. Вздохнув, Борис перекрестился и выбрался в притвор, затем — на паперть. Там встал и осмотрелся. Его внимание привлек монах в серой рясе и такой же круглой шапочке. Согбенный от прожитых лет, он, опираясь на клюку, ковылял от выхода к ступеням и, подойдя к ним, замер, как видно, в опасении по ним спускаться.

Борис подскочил к старику и взял его под руку.