Он даже ближе подошел, остановившись у самого дивана, будто чтоб и слова из ее рассказа не пропустить.

— Тем не менее… Издалека я зашла, да? — вновь неуверенно растерла Катя шею с тем треклятым шрамом.

— Говори, как тебе легче, котена. Мне о тебе все интересно знать, — Саша поймал ее ладонь, накрыл своей рукой и подрагивающие пальцы, и шрам, словно грея.

Она грустно улыбнулась.

— Короче, суть в том, что мама начала новую жизнь, — повторила нервно в третий раз. — И ей удалось. А я… Я — осталась. Как пережиток той, прошлой жизни, которую она всеми силами забыть старалась.

Только куда меня деть, не придумала. Вот и одергивала, напоминала, все время просила ничего о прошлом никому не рассказывать и не вспоминать. Ей больно было. Да и до сих пор болит. Как бы там ни было, она отца очень любила, — Катя чуть откинулась назад, устраиваясь затылком в его теплой ладони.

И Саша, казалось, был совсем не против. Погрузил пальцы в ее волосы, стащив резинку, которой она утром пыталась пучок закрепить, растрепал. Но молчал.

— А правда в том, Саш, что мне и рассказать было нечего. Да и некому. Я ведь не так и много знала, никто ж меня не посвящал в детали, даже ты всегда на любые вопросы отшучивался, — глянула на него лукаво сквозь ресницы, пусть голос и дрожал, а он это слышал.

 — Тогда же… Новая школа, новые люди вокруг. Никаких друзей. Вот вообще. Я так и не сумела с новым классом общий язык найти. Нет, не кошмарили меня. Просто… Я будто бы всегда отдельно от них была. Не могла через какой-то барьер в себе переступить. И они это ощущали, наверное. А со старыми друзьями мама общение не приветствовала. Дом, школа, уроки, музыкальная школа. И по кругу вот так. Одна… — тут ее улыбка стала более искренней.  — Знаешь, я очень долго привыкала к тому, что одна везде хожу. Никого рядом нет. Это пугало, привыкла на вас опираться и рассчитывать. Но и будоражило временами. Словно враз взрослой стала… Только все равно вопросов обо мне самой, о жизни — миллион! А ответить некому. Господи! Мне так не хватало папы! И тебя… Мы же друзьями были. Или я себя обманывала? Почему ты даже не позвонил ни разу? — не хотела, чтобы в голосе обида прозвучала, но та все-таки равно прорезалась детскими какими-то, тонкими нотками.

— Прости, Саш.

Это давно пустое. Да и понимаю…

— Я приезжал, котена, — вдруг прервал ее Ольшевский.

Захват его пальцев в ее волосах стал крепче. И мужчина даже с какой-то жадностью притянул ее голову к себе. Уткнулась лицом ему в напряженный живот. Весь Саша, как камень, мышцы сведены. Видно, что и его зацепила тема, хоть до главного вопроса так и не дошли.

— И предлагал твоей матери помощь не раз. Это мой долг перед вами всеми, перед твоим отцом. Но она не хотела. Как ты верно заметила, пыталась все связи с прошлым порвать.