Потом приняла горячий душ и переоделась: черное худи, черные брюки, длинные черные носки и черные кроссовки, дожидавшиеся ее за дверью. Расчесала волосы и собрала их в хвост. Присев на кровать, достала черный рюкзак, который спрятала под ней, прошла на балкон и забрала оттуда ящик с инструментами. Смахнула пыль, открыла… Ножницы, кусачки, молоток – она вытаскивала их из ящика по очереди и откладывала в сторону. Потом прошла на кухню и собрала ножи, хлебные и мясные. Убрала их в чехлы, обернула газетой. Сложила в рюкзак и застегнула молнию.

Иви заснула. Когда проснулась, было еще темно, но на востоке проступило слабое свечение.

Она надела куртку, взяла рюкзак и решила прогуляться по окрестностям. Воздух после ночной прохлады был сырым, и влага оседала у нее на щеках. Иви вытерла лицо и поежилась. Пожилой мужчина в шортах и футболке с короткими рукавами пробежал мимо нее, энергично пожелав доброго утра, а потом скрылся в направлении рассвета.

Вернувшись к своему дому, Иви увидела тощую фигуру в джинсах, дожидавшуюся ее у входа. Руки он держал в карманах куртки. Нетерпеливо расхаживал взад-вперед перед металлическими воротами.

– Привет. – Она подошла ближе. – Давненько не виделись.

– Привет. – Твиг вытащил руки из карманов и замер.

– Выходила прогуляться, – сказала Иви. Постаралась взять инициативу, чтобы он не так смущался. Твиг кивнул. – Как на работе?

– Нормально. После Нового года заказов стало больше.

– Это хорошо. – Иви выдохнула; ее щеки порозовели. Ничего, это можно было списать на холодный ветер. – Ну, расскажи.

– Всё под контролем. Я ездил туда каждые три-четыре дня.

– А ее машина? Что с инвалидным креслом?

– Избавился от них. Сделал все, как ты велела.

Иви кивнула и протянула ему руку, как делала множество раз до этого. Она приходила в офис, что-нибудь ела – хватала любое печенье или кексы из коробки, какие попадались. Проглотив последнюю крошку, облизывала пальцы и подавала руку Твигу. Он знал, чего она хочет, знал, что этот день придет, но никогда не думал, что будет так терзаться, когда момент настанет. Ему хотелось закричать или услышать ее крик, увидеть, как она потеряет контроль, как замашет кулаками, бросится в поток машин, спрыгнет с обрыва. Он даже представлял, как она приставит пистолет себе к голове. Это было бы в ее стиле.

Даже если б она вышибла себе мозги, это все равно было бы лучше.

Он понимал, что неприкрытая ярость, которой славилась Иви, трансформировалась в нечто другое. Она стала еще более хитрой и осторожной, следовала правилам общества, но такое подчинение было показным. Оно означало, что ее гнев стал неутолимым. Огонь без дыма, а под ним – раскаленная лава.

Ее спокойствие – она даже улыбалась – мучило его. Так горе становится частью тела, проникнув в костный мозг.