И когда она спускалась на нижнюю палубу, ее преследовало лишь одно воспоминание: мэтр Габриэль, прежде чем взять Лорье за руку и навсегда уйти, дробит кочергой последние головешки в очаге своего дома.

На нижней палубе было темно и холодно. Один фонарь из трех погасили, чтобы изнемогающие от усталости дети смогли заснуть. Отовсюду слышались шепот и невнятное бормотание. Кто-то из мужчин успокаивал жену: «Вот увидишь.., увидишь! Когда мы приплывем на острова, все образуется».

Госпожа Каррер трясла своего мужа-адвоката за плечо и говорила:

— На островах у вас все равно будет так же мало клиентов, как и в Ла-Рошели, стало быть, мы ничего не потеряем.

Анжелика подошла к кругу света, в котором подле раненого бодрствовали Маниго и пастор. Мэтр Габриэль выглядел посвежевшим и спокойно спал. Мужчины коротко рассказали, что приходил арабский врач с помощником. Они перевязали мэтра Берна и заставили его выпить какую-то микстуру, от которой ему очень полегчало.

Анжелика не предложила гугенотам сменить их у ложа Берна. Она чувствовала потребность в уединении и отдыхе, и не потому, что так уж устала, а потому, что в голове у нее царил полный сумбур. Ей никак не удавалось обрести свою былую уверенность и понять, что же с нею происходит, впрочем, здесь, вероятно, сказались также темнота и бортовая качка.

«Завтра будет светло. И я наконец все пойму».

Она пошла искать Онорину, но сделала это почти машинально — такая путаница была у нее в мыслях. По дороге кто-то схватил ее за юбку. Это была Северина. Девочка показала ей на своих спящих младших братишек.

— Я уложила их спать, — с гордостью сказала она.

Она укрыла мальчиков их плащами и обложила им ножки невесть где раздобытой соломой. Да, Северина была настоящей женщиной. В повседневной жизни дочь Габриэля Берна была очень ранима, но когда приходил час испытаний, обнаруживала твердость духа и умела все взять в свои руки. Анжелика обняла ее как младшую подругу.

— Дорогая моя, — сказала она, — мы даже не смогли спокойно посидеть и поговорить с тех пор, как я привезла тебя обратно домой с острова Сен-Мартен-де-Ре от твоей тетушки.

— Ах, все взрослые стали такие странные, будто с ума посходили, — вздохнула девочка. — А ведь как раз сейчас мы должны были бы успокоиться. Я все время помню, и Мартиал тоже, что теперь мы избавились от монастыря и иезуитов.