Он просто самозабвенно, с полной отдачей делал все, что мог, вскакивая по будильнику в пять утра, чтобы успеть на утреннюю тренировку, которая начиналась в семь, он терпел постоянную боль и превозмогал постоянный страх, делал уроки, скрючившись на скамейке в мужской раздевалке и одновременно жуя бутерброды, сделанные дома бабушкой. Из-за этих бутербродов сестра тоже его ненавидела: на рубеже девяностых в магазинах продуктов совсем не стало, потом, в начале девяносто второго, они появились, но уже по сильно выросшим ценам. И самые лучшие куски мама и бабушка откладывали ему, чтобы дать с собой еду, ведь мальчик уходил из дома рано утром и возвращался поздно вечером.

Ни один кусочек хорошей колбасы или сыра сестре не доставался.

«Положи, это Володеньке на бутерброды», – осекала ее бабушка.

Если в доме появлялись фрукты – то только для него. И каждое неудачное выступление непременно имело домашний финал в виде очередного оскорбительного монолога старшей сестры. А неудачей в их семье считалось все, кроме победы.

Спустя много лет, уже став взрослым, он услышал те же самые слова, но уже от человека, которому доверился и решил рассказать, как его обломали в спорте и какие волчьи законы царят в этом мире, имеющем такой красивый фасад.

Он надеялся на понимание и сочувствие, но в ответ услышал:

– Ну, братец, это ты сам виноват. Старался бы больше – все вышло бы по-другому. Раз ты столько лет долбил в одну и ту же точку, занимался одним и тем же делом, и так ничего и не выдолбил толкового, стало быть, совсем ты никчемный. Неудачник ты. Лузер, одним словом.

Слова ударили больно. Намного больнее, чем когда их произносила сестра. Сестру он хотя бы стал понимать, когда вырос.

Его спортивные устремления легли на ее плечи. Но какое право совершенно посторонние люди имеют так судить о нем? Они же ничего не знают, не понимают… Они не плакали в раздевалке от кровавых мозолей, они не взлетали в воздух в тройном прыжке, зная, что незалеченное колено может подвести и ты навсегда останешься хромым, они не «выбрасывали» партнершу, замирая от ужаса, потому что чувствовали, что придали ей чуть-чуть неправильный наклон и она может разбиться насмерть. И разве можно им объяснить все это? Да они и слушать не захотят! Они хотят только смотреть по телевизору, как люди в красивых костюмах красиво двигаются под красивую музыку. Никто не хочет знать, сколько труда, боли, страха, сколько пота и слез, грязи и подлости лежит внутри этой блестящей упаковки.

С того момента он принял твердое решение: никто не должен знать о его прошлой спортивной жизни. Он не хочет, чтобы его считали неудачником. Лузером. Может, он и вправду неудачник, и это стыдно. Не нужно, чтобы об этом знали. И никому больше он ничего объяснять не станет.